Анастасия Леманн "Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя"

ГЛАВА 2.

ДАНИИЛ

Сука. Противная белобрысая крыса. Ненавижу.

Я молотил по тяжёлой груше со всей злости, на какую был способен, и видел перед собой её серые, с холодным голубым отливом глаза. Красивая, чёрт бы её побрал, этого не отнять. Но посмела при всех поднять на меня руку. Ещё не родилась на свет та, что поднимет на меня руку и не пожалеет об этом до конца дней. Я прищурился, сжал кулаки в перчатках до хруста в костяшках. Кто она вообще такая, эта деревенская приблуда. Никто. Пустое место. Я ей устрою такую жизнь, что она сама взвоет и попросится обратно в свой свинарник.

— Ты со мной сегодня или как?

Тимур, мой лучший друг с самого детского сада, привалился плечом к стене и лениво следил за мной. Лицо у него было кислое, недовольное.

— А чего она вообще с нами потащится? — Он скривился. — Ты прикалываешься, что ли?

— А куда я денусь. — Я опустил руки, тяжело дыша. — У отца на дне рождения она будет торчать, как родная. Мы же теперь, мать его, одна большая счастливая семья. Так что и эта лохушка должна быть.

— Слушай, чел. — Тимур понизил голос, оглянувшись на пустую раздевалку. — У тебя батя нормальный мужик, реально нормальный. Может, не стоит его так злить? Ты вообще хоть примерно представляешь, во что мы влезем, если что-то пойдёт не так? Это тебе не лимонад в стакан плеснуть.

— Зассал — так и скажи прямо. — Я смотрел на него в упор. — Вроде лучшие друзья с песочницы, а ты меня сливаешь при первом же удобном случае.

— Это уже за гранью, Даня. Прекрати. Приди в себя. Что она тебе вообще такого сделала, объясни?

— Найду того, для кого это не за гранью. Желающих хватает.

Тимур только головой покачал и отвернулся. Он не понимал. Никто не понимал. Внутри у меня всё клокотало, и я сам не до конца разбирал, откуда в этом столько ярости.

Я сдёрнул перчатки, накинул на шею полотенце и пошёл к выходу. У дверей зала чуть не сбил с ног Настю. Пловчиха из соседней секции, красивая, гибкая, всё при ней. Мне сейчас позарез нужна была разрядка, и я понимал это всё яснее. Постоянной девушки у меня отродясь не водилось, не тот характер, а случайные клубные знакомства давно осточертели своим однообразием.

— В душ собралась? — Я нагло облокотился о косяк, перегораживая ей дорогу.

Настя на секунду растерялась, потом улыбнулась, поправила влажную прядь. Тёмные волосы, яркие губы, уверенный взгляд. А я, как назло, опять некстати вспомнил ту белобрысую змею, которая влепила мне пощёчину при полном столе.

Злость снова поднялась откуда-то из глубины, кровь застучала в висках. Я и сам не понимал, что со мной творится в последние дни.

— В душ, — спокойно подтвердила Настя и чуть склонила голову набок.

Хороша. Очень хороша. И никаких тебе сложностей.

Я всегда обращался так со всеми, без единого исключения. Меня искренне не волновали ничьи чувства, желания, обиды. Я был таким, и меня это вполне устраивало. Даниил Лазарев, или просто Лазарь, как звали меня немногочисленные друзья и многочисленные завистники.

* * *

— Даня, можно тебя на минуту? Это важно. Остановись, пожалуйста, на два слова!

Меня перехватил уже в коридоре Павел Петрович, наш бессменный тренер. Хороший, в сущности, мужик, но вечно лез не в своё дело со своими бесконечными нравоучениями о пользе режима.

— Слушаю вас, Павел Петрович. — Я остановился, всем видом показывая, что тороплюсь.

Он тяжело, с присвистом вздохнул.

— Даниил, скоро чемпионат. Серьёзный, отборочный. Твоя кандидатура выдвинута первой. Может, обойдёмся это время без алкоголя, без драк по барам и ночным клубам, а? Тебе сейчас нужна форма, как никогда.

— Я и так в лучшей форме, вы же видите.

— Пока да. — Он смотрел на меня устало и проницательно. — С таким режимом долго не продержишься, поверь старику. Что у тебя стряслось-то, сынок? На тебе лица нет последнюю неделю.

— Павел Петрович, вы прекрасный тренер. Лучший. — Я заставил себя улыбнуться. — Но лезть мне в душу не надо. Там нет ничего интересного. Прошу прощения, я опаздываю.

Я развернулся и пошёл к раздевалке, а самого ощутимо потряхивало изнутри. Ничего у меня не стряслось. Просто меня когда-то родила несчастная, измученная женщина от холёного кобеля, который изменял ей всю их совместную жизнь, а под конец ещё и нагулял ребёнка на стороне, в каком-то богом забытом посёлке. Мудак. И сам не знаю почему, но я ненавидел его всеми фибрами души, хотя по бумагам и по крови был обязан ему всем.

* * *

Когда Тимур уехал на своей машине, я вернулся в сад нашего загородного дома и сел на ступеньки веранды. Поднял глаза на её освещённые окна на втором этаже. И долго, сам не понимая зачем, смотрел на жёлтый прямоугольник света.

Особенная какая-то. Не такая, как все. Стоит, держит спину, смотрит сквозь тебя своими ледяными глазами, будто это не она тут приживалка, а ты у неё в гостях напросился. Почему меня к ней так тянет, как магнитом к железу. Башкой об эту стенку приложиться хочется от злости, а с другой стороны — поймать бы её, прижать к стене, чтобы перестала смотреть так свысока, чтобы хоть раз дрогнула.

Я тут же разозлился на самого себя за эти мысли и сплюнул в темноту. Всё уже готово. Скоро она со своей соплячкой свалит из моего дома навсегда, и я её больше не увижу и не вспомню. Так будет лучше для всех. И для меня в первую очередь.

* * *

Дома меня ждала мать. Она сидела в гостиной, в полумраке, кутаясь в шаль, хотя на улице ещё стояло тепло. После болезни она всё время мёрзла. Тонкая, бледная, с этими её всегда грустными глазами, она подняла голову, когда я вошёл.

— Поздно сегодня, — сказала она тихо. — Опять с Тимуром где-то носились?

— Тренировка затянулась. — Я не стал садиться, остановился в дверях.

— Даня. — Она внимательно посмотрела на меня. — Что ты задумал? Я тебя знаю как облупленного. У тебя сейчас такое лицо, какое было в детстве, когда ты собирался напакостить.

— Ничего я не задумал. — Я отвёл глаза.

— Это из-за девочки? — Мать помолчала. — Из-за Лениной дочери? Я слышала, как ты с ней за столом. Сынок, она-то в чём виновата?

— В том, что она здесь, — отрезал я резче, чем хотел. — В том, что она ходит по нашему дому и напоминает всем, что отец тебя предал. Что ты всё терпела зря. Я смотреть на это не могу, понимаешь? Не могу!

Мать долго молчала. А потом сказала то, что я потом вспоминал годами.

— Я не зря терпела, — проговорила она. — У меня есть ты и Карина. Ради вас всё было не зря. А ненависть, Данечка, она разъедает того, кто ненавидит, а не того, кого. Ты сейчас весь чёрный внутри. Я же вижу. Не делай ничего, о чём потом не сможешь забыть. Прошу тебя. Это самое страшное — жить с тем, чего не исправить.

— Тебе нельзя волноваться, — бросил я, уходя от разговора. — Иди спать.

— Это тебе нельзя так жить, — сказала она мне вслед. — С таким сердцем.

Я ушёл к себе и закрыл дверь. И долго лежал в темноте, глядя в потолок. Слова матери царапали где-то внутри, мешали. Но злость была сильнее. Злость всегда была сильнее. Я научился у отца только одному — не прощать. И не подозревал тогда, что именно эти материнские слова однажды станут единственным, что у меня останется. И единственным, что меня вытащит.

* * *

Я вспомнил, как однажды, когда мне было лет двенадцать, застал её в очень плохом состоянии, на самом краю. Я тогда просидел рядом всю ночь, держал за руку, не отпускал, пока не приехали врачи и пока всё не обошлось. С тех пор я знал: ей нельзя оставаться одной в такие минуты, ей нельзя ломаться. А несколько лет назад, когда у неё нашли болезнь и еле спасли, я и вовсе стал как сторожевой пёс. И вот теперь отец притащил в дом живое, белобрысое напоминание о своём предательстве. Этого я ему простить не мог. И ей, этой Дине, заодно. Так мне тогда казалось.

* * *

ГЛАВА 3.

ДИНА

Я поправила волосы у большого резного зеркала в прихожей. Всё в этом доме было дорогим, тяжёлым, красивым. И всё до последней мелочи — чужим. Я вспоминала наш старенький домик на окраине посёлка, где каждая безделушка стояла на своём месте, расставленная мамиными руками с любовью и теплом. Связанные ею салфетки, выцветшие фотографии в рамках, герань на подоконнике. Мамы больше не было. И тепла больше не было. И уюта тоже.

Хотя, если уж совсем честно с собой, мамы такой, какой я её помнила и любила, не было уже целый год — с того дня, как она начала пить. Сначала вино по вечерам, потом что покрепче, потом и вовсе деревенский самогон, который ей приносил отчим. Страшно, когда близкий, родной человек спивается прямо у тебя на глазах, а ты ничего не можешь сделать. Очень страшно и стыдно. Я не узнавала свою красавицу маму, которая когда-то каждое утро расчёсывала перед зеркалом длинные светлые волосы и улыбалась своему отражению.

Малышка беззаботно каталась на новеньком самокате по широкой асфальтированной дорожке сада, а я сидела на террасе, куталась в кардиган и не знала, куда мне деться от очередного скандала, разгоравшегося в доме. Голоса долетали даже сюда, на улицу.

— Всё разбросала, игрушки по всему холлу, кто за ней убирать будет? У нас тут что, ночлежка для бездомных?

— Марина за уборку деньги получает, это раз. — Голос Ярослава Владимировича звенел от сдерживаемого гнева. — А два — за Натусиком старшая сестра всё до тебя убрала! Моя дочь не из ночлежки, Лейла! Выбирай выражения, когда о ней говоришь!

— Ты зачем ей такой дорогущий спортивный костюм заказал? — не унималась хозяйка. — Совсем ум потерял? У неё отродясь таких вещей не было, она в нём как ряженая!

— А Коле, значит, можно заказывать? — отрезал он. — С каких пор мы на детей деньги считать начали? Замолчи, Лейла, я тебя прошу по-хорошему!

— Коля — родной сын!

— А Наташа — родная дочь. Вылитая я в детстве, тут и ДНК делать не надо, любой подтвердит. И замолчи уже наконец!

Лейла визжала так пронзительно, что я всерьёз думала, вот-вот полопаются стёкла в высоких окнах. Вздохнув, я поднялась, и в эту самую секунду телефон в кармане ожил коротким сигналом. Входящее сообщение с незнакомого номера.

«Слушай. Ты меня не знаешь, и я тебя тоже. Но будь осторожна. Лазарь — мстительный тип, лучше с ним не связываться».

Я нахмурилась, перечитала дважды. Это что ещё за игры? Развод какой-то?

«А тебе-то какой интерес меня предупреждать?» — отбила я почти мгновенно.

«Не хочу проблем, своих хватает по горло. На день рождения к нему лучше вообще не приходи. Поверь».

Я медленно опустила телефон в карман. Благородство это с его стороны или часть какого-то сговора, понять было решительно невозможно. Но осадок остался неприятный, липкий.

* * *

Ужин в тот вечер проходил в напряжённой, звенящей тишине. Малышка с явным удовольствием уплетала котлеты с картофельным пюре, а я, хоть и была по-настоящему голодна, не притрагивалась к семге в сливочном соусе на своей тарелке. В этом доме мне отчего-то совсем не хотелось ни есть, ни пить. Под пристальным взглядом ярко накрашенных глаз Лейлы кусок не лез в горло. Создавалось ощущение, что хозяйка дома внимательно следит за тем, что именно я возьму со стола и сколько.

Я отпила воды из стакана и для приличия отломила вилкой маленький кусочек рыбы, чтобы не выглядеть совсем уж дикаркой. Сидеть перед полной тарелкой под этим оценивающим, презрительным взглядом было тоже удовольствием ниже среднего.

— К рыбе есть совершенно чудесный соус, Даниэла, — пропела Лейла приторно. — Может, попробуешь? Тартар называется. С каперсами.

Я мысленно усмехнулась. Меня здесь упорно держали за деревенскую дурочку. Думали, наверное, что я и слова такого не слышала.

— Спасибо, Лейла Ахмедовна. Я знаю, что такое тартар. Очень вкусный соус, особенно к красной рыбе.

— Да? — Бровь хозяйки чуть приподнялась. — Изумительно. Какие познания.

— Всем привет, голодающие!

В столовую танцующей походкой вошла младшая дочь Лазаревых, Карина. Неприятная, дерзкая девица. Перекрашенные в несколько цветов волосы, кольцо в носу, свежая татуировка на тонком запястье.

— Рыба, фу. — Она брезгливо сморщилась. — А чего эта мелкая котлеты жрёт?

Она ткнула в Малышку длинным ногтем с облупленным красным лаком. Внутри у меня всё мгновенно сжалось в тугой узел. Я ведь твёрдо обещала Ярославу Владимировичу держать себя в руках ради общего спокойствия. Но получалось из рук вон плохо.

— Она не жрёт, а кушает, — отчеканил Лазарев, не повышая голоса, но так, что Карина вздрогнула. — Выйди из-за стола. Что за манеры в моём доме? Люди за столом кушают. Запомни это слово.

Карина демонстративно округлила подведённые глаза.

— Мама, ну я-то тут при чём вообще? Меня из-за каких-то приживалок из-за стола выгоняют? Разберись уже с этим, в конце концов!

— А кто такие приживалки? — с искренним детским любопытством спросила вдруг Малышка, отложив ложку и подняв на меня ясные глаза.

Вот это было уже выше всех моих сил. Я встала, отодвинув стул, и подхватила тарелку сестры вместе с её недоеденным ужином. Меня ощутимо потряхивало от сдерживаемой ярости.

— Малышка, пойдём-ка в нашу комнату, там и доедим, и мультики заодно посмотрим про твоих любимых пони. А взрослые тут пусть сами разбираются, у них свои скучные дела.

В комнате, которую мы делили на двоих, потому что сестра с пелёнок наотрез отказывалась спать одна в темноте, я наконец дала волю слезам. Беззвучным, злым. Так хотелось взять Малышку за руку и уехать куда угодно, хоть на край света, лишь бы подальше отсюда. Но я слишком хорошо понимала своё положение: ни нормального образования за плечами, ни приличной работы, ни мужа, ни жилья, ни денег. Малышку, родную дочь обеспеченного человека, мне, нищей сводной сестре, никто и никогда не отдаст по закону. А без неё я не смогу жить, как и она не сможет без меня. Значит, приходилось терпеть. Стиснуть зубы и терпеть.

* * *

— Дина, ты даже думать об этом не смей.

Ярослав Владимирович вошёл в детскую следом за мной и грузно присел на краешек кровати, сцепив руки.

— Натусик — моя дочь, тут и спорить не о чем, я её ни за что не отдам. И тебя одну с ней не отпущу, не для того я вас сюда вёз. Просто прости их всех, очень тебя прошу. Деньги их избаловали вконец, ожесточили души.

Я устало опустилась на стул напротив.

— Ярослав Владимирович, Малышка ведь совсем маленькая. Ей шесть. Она и так за этот последний год насмотрелась и наслушалась такого, чего детям видеть и слышать нельзя ни в коем случае. Давайте мы с ней просто тихо уедем. Снимем комнату, я найду работу, любую. Ваша семья меня не принимает и никогда не примет, это же очевидно. Нам с ней будет лучше вдвоём, поверьте. А вам спокойнее налаживать отношения со своими родными. Так будет правильнее для всех.

Он побагровел. На скулах под кожей заходили крупные желваки.

— Дина, я хочу, чтобы ты знала одну вещь. — Голос его дрогнул. — Я по-настоящему любил твою маму. Так, как не любил никого в своей жизни. Я ведь хотел уйти от Лейлы, всё для этого готовил. Но так сложились обстоятельства, будь они прокляты. У Лейлы как раз обнаружили болезнь, потом Коля родился. Я не смог переступить. Но я бы ушёл, слышишь? Женя была совершенно особенной. А тот, кто отнял её у нас, кто поднял на неё руку, он никогда, ты слышишь, никогда не выйдет на свободу. Я тебе слово даю, и я его сдержу, чего бы мне это ни стоило.

Я молчала. Слова застревали где-то на полпути.

— Да ладно тебе заливать! — раздался вдруг от двери знакомый презрительный голос. — А мы с Кариной, значит, что? Мы не дети? Мы для тебя пустое место, да?

Мы оба резко обернулись. В дверном проёме, привалившись к косяку, стоял Даниил. Его заметно покачивало. И не слегка. Он был пьян. Основательно пьян.

* * *