— Я и так в лучшей форме, вы же видите.
— Пока да. — Он смотрел на меня устало и проницательно. — С таким режимом долго не продержишься, поверь старику. Что у тебя стряслось-то, сынок? На тебе лица нет последнюю неделю.
— Павел Петрович, вы прекрасный тренер. Лучший. — Я заставил себя улыбнуться. — Но лезть мне в душу не надо. Там нет ничего интересного. Прошу прощения, я опаздываю.
Я развернулся и пошёл к раздевалке, а самого ощутимо потряхивало изнутри. Ничего у меня не стряслось. Просто меня когда-то родила несчастная, измученная женщина от холёного кобеля, который изменял ей всю их совместную жизнь, а под конец ещё и нагулял ребёнка на стороне, в каком-то богом забытом посёлке. Мудак. И сам не знаю почему, но я ненавидел его всеми фибрами души, хотя по бумагам и по крови был обязан ему всем.
* * *
Когда Тимур уехал на своей машине, я вернулся в сад нашего загородного дома и сел на ступеньки веранды. Поднял глаза на её освещённые окна на втором этаже. И долго, сам не понимая зачем, смотрел на жёлтый прямоугольник света.
Особенная какая-то. Не такая, как все. Стоит, держит спину, смотрит сквозь тебя своими ледяными глазами, будто это не она тут приживалка, а ты у неё в гостях напросился. Почему меня к ней так тянет, как магнитом к железу. Башкой об эту стенку приложиться хочется от злости, а с другой стороны — поймать бы её, прижать к стене, чтобы перестала смотреть так свысока, чтобы хоть раз дрогнула.
Я тут же разозлился на самого себя за эти мысли и сплюнул в темноту. Всё уже готово. Скоро она со своей соплячкой свалит из моего дома навсегда, и я её больше не увижу и не вспомню. Так будет лучше для всех. И для меня в первую очередь.
* * *
Дома меня ждала мать. Она сидела в гостиной, в полумраке, кутаясь в шаль, хотя на улице ещё стояло тепло. После болезни она всё время мёрзла. Тонкая, бледная, с этими её всегда грустными глазами, она подняла голову, когда я вошёл.
— Поздно сегодня, — сказала она тихо. — Опять с Тимуром где-то носились?
— Тренировка затянулась. — Я не стал садиться, остановился в дверях.
— Даня. — Она внимательно посмотрела на меня. — Что ты задумал? Я тебя знаю как облупленного. У тебя сейчас такое лицо, какое было в детстве, когда ты собирался напакостить.
— Ничего я не задумал. — Я отвёл глаза.
— Это из-за девочки? — Мать помолчала. — Из-за Лениной дочери? Я слышала, как ты с ней за столом. Сынок, она-то в чём виновата?
— В том, что она здесь, — отрезал я резче, чем хотел. — В том, что она ходит по нашему дому и напоминает всем, что отец тебя предал. Что ты всё терпела зря. Я смотреть на это не могу, понимаешь? Не могу!
Мать долго молчала. А потом сказала то, что я потом вспоминал годами.
— Я не зря терпела, — проговорила она. — У меня есть ты и Карина. Ради вас всё было не зря. А ненависть, Данечка, она разъедает того, кто ненавидит, а не того, кого. Ты сейчас весь чёрный внутри. Я же вижу. Не делай ничего, о чём потом не сможешь забыть. Прошу тебя. Это самое страшное — жить с тем, чего не исправить.
— Тебе нельзя волноваться, — бросил я, уходя от разговора. — Иди спать.
— Это тебе нельзя так жить, — сказала она мне вслед. — С таким сердцем.
Я ушёл к себе и закрыл дверь. И долго лежал в темноте, глядя в потолок. Слова матери царапали где-то внутри, мешали. Но злость была сильнее. Злость всегда была сильнее. Я научился у отца только одному — не прощать. И не подозревал тогда, что именно эти материнские слова однажды станут единственным, что у меня останется. И единственным, что меня вытащит.
* * *
Я вспомнил, как однажды, когда мне было лет двенадцать, застал её в очень плохом состоянии, на самом краю. Я тогда просидел рядом всю ночь, держал за руку, не отпускал, пока не приехали врачи и пока всё не обошлось. С тех пор я знал: ей нельзя оставаться одной в такие минуты, ей нельзя ломаться. А несколько лет назад, когда у неё нашли болезнь и еле спасли, я и вовсе стал как сторожевой пёс. И вот теперь отец притащил в дом живое, белобрысое напоминание о своём предательстве. Этого я ему простить не мог. И ей, этой Дине, заодно. Так мне тогда казалось.
* * *
ГЛАВА 3.
ДИНА
Я поправила волосы у большого резного зеркала в прихожей. Всё в этом доме было дорогим, тяжёлым, красивым. И всё до последней мелочи — чужим. Я вспоминала наш старенький домик на окраине посёлка, где каждая безделушка стояла на своём месте, расставленная мамиными руками с любовью и теплом. Связанные ею салфетки, выцветшие фотографии в рамках, герань на подоконнике. Мамы больше не было. И тепла больше не было. И уюта тоже.
Хотя, если уж совсем честно с собой, мамы такой, какой я её помнила и любила, не было уже целый год — с того дня, как она начала пить. Сначала вино по вечерам, потом что покрепче, потом и вовсе деревенский самогон, который ей приносил отчим. Страшно, когда близкий, родной человек спивается прямо у тебя на глазах, а ты ничего не можешь сделать. Очень страшно и стыдно. Я не узнавала свою красавицу маму, которая когда-то каждое утро расчёсывала перед зеркалом длинные светлые волосы и улыбалась своему отражению.
Малышка беззаботно каталась на новеньком самокате по широкой асфальтированной дорожке сада, а я сидела на террасе, куталась в кардиган и не знала, куда мне деться от очередного скандала, разгоравшегося в доме. Голоса долетали даже сюда, на улицу.
— Всё разбросала, игрушки по всему холлу, кто за ней убирать будет? У нас тут что, ночлежка для бездомных?
— Марина за уборку деньги получает, это раз. — Голос Ярослава Владимировича звенел от сдерживаемого гнева. — А два — за Натусиком старшая сестра всё до тебя убрала! Моя дочь не из ночлежки, Лейла! Выбирай выражения, когда о ней говоришь!
— Ты зачем ей такой дорогущий спортивный костюм заказал? — не унималась хозяйка. — Совсем ум потерял? У неё отродясь таких вещей не было, она в нём как ряженая!
— А Коле, значит, можно заказывать? — отрезал он. — С каких пор мы на детей деньги считать начали? Замолчи, Лейла, я тебя прошу по-хорошему!
— Коля — родной сын!
— А Наташа — родная дочь. Вылитая я в детстве, тут и ДНК делать не надо, любой подтвердит. И замолчи уже наконец!
Лейла визжала так пронзительно, что я всерьёз думала, вот-вот полопаются стёкла в высоких окнах. Вздохнув, я поднялась, и в эту самую секунду телефон в кармане ожил коротким сигналом. Входящее сообщение с незнакомого номера.
«Слушай. Ты меня не знаешь, и я тебя тоже. Но будь осторожна. Лазарь — мстительный тип, лучше с ним не связываться».
Я нахмурилась, перечитала дважды. Это что ещё за игры? Развод какой-то?
«А тебе-то какой интерес меня предупреждать?» — отбила я почти мгновенно.
«Не хочу проблем, своих хватает по горло. На день рождения к нему лучше вообще не приходи. Поверь».
Я медленно опустила телефон в карман. Благородство это с его стороны или часть какого-то сговора, понять было решительно невозможно. Но осадок остался неприятный, липкий.
* * *
Ужин в тот вечер проходил в напряжённой, звенящей тишине. Малышка с явным удовольствием уплетала котлеты с картофельным пюре, а я, хоть и была по-настоящему голодна, не притрагивалась к семге в сливочном соусе на своей тарелке. В этом доме мне отчего-то совсем не хотелось ни есть, ни пить. Под пристальным взглядом ярко накрашенных глаз Лейлы кусок не лез в горло. Создавалось ощущение, что хозяйка дома внимательно следит за тем, что именно я возьму со стола и сколько.
Я отпила воды из стакана и для приличия отломила вилкой маленький кусочек рыбы, чтобы не выглядеть совсем уж дикаркой. Сидеть перед полной тарелкой под этим оценивающим, презрительным взглядом было тоже удовольствием ниже среднего.
— К рыбе есть совершенно чудесный соус, Даниэла, — пропела Лейла приторно. — Может, попробуешь? Тартар называется. С каперсами.
Я мысленно усмехнулась. Меня здесь упорно держали за деревенскую дурочку. Думали, наверное, что я и слова такого не слышала.
— Спасибо, Лейла Ахмедовна. Я знаю, что такое тартар. Очень вкусный соус, особенно к красной рыбе.
— Да? — Бровь хозяйки чуть приподнялась. — Изумительно. Какие познания.
— Всем привет, голодающие!
В столовую танцующей походкой вошла младшая дочь Лазаревых, Карина. Неприятная, дерзкая девица. Перекрашенные в несколько цветов волосы, кольцо в носу, свежая татуировка на тонком запястье.
— Рыба, фу. — Она брезгливо сморщилась. — А чего эта мелкая котлеты жрёт?
Она ткнула в Малышку длинным ногтем с облупленным красным лаком. Внутри у меня всё мгновенно сжалось в тугой узел. Я ведь твёрдо обещала Ярославу Владимировичу держать себя в руках ради общего спокойствия. Но получалось из рук вон плохо.
— Она не жрёт, а кушает, — отчеканил Лазарев, не повышая голоса, но так, что Карина вздрогнула. — Выйди из-за стола. Что за манеры в моём доме? Люди за столом кушают. Запомни это слово.
Карина демонстративно округлила подведённые глаза.
— Мама, ну я-то тут при чём вообще? Меня из-за каких-то приживалок из-за стола выгоняют? Разберись уже с этим, в конце концов!
— А кто такие приживалки? — с искренним детским любопытством спросила вдруг Малышка, отложив ложку и подняв на меня ясные глаза.
Вот это было уже выше всех моих сил. Я встала, отодвинув стул, и подхватила тарелку сестры вместе с её недоеденным ужином. Меня ощутимо потряхивало от сдерживаемой ярости.
— Малышка, пойдём-ка в нашу комнату, там и доедим, и мультики заодно посмотрим про твоих любимых пони. А взрослые тут пусть сами разбираются, у них свои скучные дела.
В комнате, которую мы делили на двоих, потому что сестра с пелёнок наотрез отказывалась спать одна в темноте, я наконец дала волю слезам. Беззвучным, злым. Так хотелось взять Малышку за руку и уехать куда угодно, хоть на край света, лишь бы подальше отсюда. Но я слишком хорошо понимала своё положение: ни нормального образования за плечами, ни приличной работы, ни мужа, ни жилья, ни денег. Малышку, родную дочь обеспеченного человека, мне, нищей сводной сестре, никто и никогда не отдаст по закону. А без неё я не смогу жить, как и она не сможет без меня. Значит, приходилось терпеть. Стиснуть зубы и терпеть.
* * *
— Дина, ты даже думать об этом не смей.
Ярослав Владимирович вошёл в детскую следом за мной и грузно присел на краешек кровати, сцепив руки.
— Натусик — моя дочь, тут и спорить не о чем, я её ни за что не отдам. И тебя одну с ней не отпущу, не для того я вас сюда вёз. Просто прости их всех, очень тебя прошу. Деньги их избаловали вконец, ожесточили души.
Я устало опустилась на стул напротив.
— Ярослав Владимирович, Малышка ведь совсем маленькая. Ей шесть. Она и так за этот последний год насмотрелась и наслушалась такого, чего детям видеть и слышать нельзя ни в коем случае. Давайте мы с ней просто тихо уедем. Снимем комнату, я найду работу, любую. Ваша семья меня не принимает и никогда не примет, это же очевидно. Нам с ней будет лучше вдвоём, поверьте. А вам спокойнее налаживать отношения со своими родными. Так будет правильнее для всех.
Он побагровел. На скулах под кожей заходили крупные желваки.
— Дина, я хочу, чтобы ты знала одну вещь. — Голос его дрогнул. — Я по-настоящему любил твою маму. Так, как не любил никого в своей жизни. Я ведь хотел уйти от Лейлы, всё для этого готовил. Но так сложились обстоятельства, будь они прокляты. У Лейлы как раз обнаружили болезнь, потом Коля родился. Я не смог переступить. Но я бы ушёл, слышишь? Женя была совершенно особенной. А тот, кто отнял её у нас, кто поднял на неё руку, он никогда, ты слышишь, никогда не выйдет на свободу. Я тебе слово даю, и я его сдержу, чего бы мне это ни стоило.
Я молчала. Слова застревали где-то на полпути.
— Да ладно тебе заливать! — раздался вдруг от двери знакомый презрительный голос. — А мы с Кариной, значит, что? Мы не дети? Мы для тебя пустое место, да?
Мы оба резко обернулись. В дверном проёме, привалившись к косяку, стоял Даниил. Его заметно покачивало. И не слегка. Он был пьян. Основательно пьян.
* * *
— Ты опять за старое взялся? — Лазарев медленно поднялся, и в его голосе зазвенел металл. — Тебе же на чемпионат России вот-вот ехать! Что ты с собой творишь, паршивец?
— А что я творю? — Даниил оттолкнулся от косяка и качнулся вперёд. — Карине двенадцать было, когда ты к нам охладел, она в отце как воздух нуждалась! А ты ради этой деревенской бабы из колхоза свалить собрался, семью бросить! Ты, может, забыл уже, что весь твой бизнес — дедов? Что без деда ты сам по себе вообще никто? Ноль без палочки, пустое место!
Ярослав Владимирович побледнел и бросил на меня быстрый, виноватый взгляд. И я всё поняла без единого слова. Лучше уйти. Молча, не отвечая. Очередное оскорбление надо просто проглотить и сделать вид, что не услышала.
— Простите. Я пойду к Натусику.
Я выскользнула из комнаты под его ненавидящим, мутным от выпитого взглядом. Завтра поговорю с Ярославом Владимировичем ещё раз, на трезвую голову. Не поймёт — соберу наши скромные пожитки, возьму Малышку и уеду сама, тайком, как угодно. Но в этом доме, с этими людьми, я её ни за что не оставлю.
Я почти не курила, бросила ещё год назад. Но мятая пачка лежала в кармане кардигана на самый крайний случай, и сейчас, кажется, был именно он. Я спустилась в тёмный сад, отошла подальше от дома и закурила, глядя на свои подрагивающие пальцы. Состояние было не передать никакими словами. Да, последний год рядом с пьющей мамой был невыносимо тяжёлым. Но это было родное, своё. А теперь у меня не осталось ничего родного на всём белом свете. Только спящая наверху Малышка.
Я затушила недокуренную сигарету о подошву ботинка, чтобы никто из прислуги не заметил и не доложил хозяевам, и поплотнее закуталась в кардиган. Хотелось горячего душа и спать. Лечь, обнять тёплую Малышку и провалиться в сон, потому что она осталась единственным родным человеком на всей земле.
Выйдя из душа, я завернулась в большое мягкое полотенце и с досадой вспомнила, что халат и ночнушку оставила на кровати в комнате. Натусик уже сладко посапывала под одеялом. Я на цыпочках подошла к кровати и едва не вскрикнула в голос. На самом её краю, закинув ногу на ногу, сидел Даниил.
— А ножки-то у тебя ничего, — лениво протянул он, нагло и медленно меня разглядывая с головы до ног. — Прямо красотка. Кто бы мог подумать под этими твоими балахонами.
— Выйди отсюда. Немедленно. — Я вцепилась в края полотенца. — Это наша с сестрой комната, ты не имеешь права сюда входить.
Он не торопясь встал и шагнул ко мне вплотную. Я инстинктивно дёрнулась назад и, чтобы не задеть кровать и не разбудить Натусика, упёрлась спиной в стену.
— Запомни раз и навсегда, детка. — Он навис надо мной, и я почувствовала ненавистный запах коньяка. — Это мой дом. Здесь каждый гвоздь, каждая тряпка — моё. А твоего тут нет ничего и никогда не будет. Заруби себе на своём курносом носу.
Он лениво потянулся пальцами к моему подбородку, но я резко отбила его руку.
— Что тебе нужно среди ночи в моей комнате?
Он упёрся обеими ладонями в стену по сторонам от моей головы, окончательно загораживая выход. От него тяжело несло коньяком, и я ненавидела этот запах всем своим нутром, до тошноты. За последний год он стал мне отвратителен до дрожи. Алкоголь сломал, перемолол жизнь моей мамы. Алкоголь не приносил в дом ничего, кроме беды и крови.
— Мне нужно, чтобы ты играла по моим правилам, — процедил он мне в лицо. — И не возникала там, где тебя не спрашивают. Извиниться за пощёчину не хочешь, часом?
Я молча занесла руку для второй пощёчины, но он на этот раз оказался быстрее и перехватил моё запястье.
— Не стоит, детка. — Пальцы сжались. — Один раз тебе сошло. Второй уже не сойдёт.
— Убери от меня руки. Сейчас же. — Я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
— А то что? — Он усмехнулся уголком рта.
— А то я закричу так, что сбежится весь твой дом, — ровно сказала я. — Сестра спит — вот единственное, что тебя сейчас спасает от позора. Не уйдёшь по-хорошему через три секунды — я подниму крик, и пусть твой драгоценный отец полюбуется на сыночка, который ломится ночью в комнату к голой девушке. А я, в свою очередь, даю тебе слово: сделаю всё, чтобы мы с сестрой как можно скорее убрались из твоего ненаглядного дома. Тебе же легче дышать станет.
На его лице на миг мелькнула злость. И что-то ещё, чего я в полумраке не успела разобрать. Он медленно разжал пальцы и отпустил моё запястье.
— Ты за это ответишь, — глухо процедил он, разворачиваясь к двери и нарочно толкнув меня плечом по дороге.
— Обязательно отвечу, — бросила я ему в спину. — Письмо тебе с того света напишу, если что.
Я захлопнула за ним дверь, повернула ключ в замке и медленно сползла спиной по дверце на пол. Колени дрожали. Скорее бы убраться отсюда. Господи, если ты есть, помоги мне забрать Малышку и уйти.
* * *
ГЛАВА 4.
ДИНА
Накануне праздника в нашу комнату без стука вошла Лейла. Натусик была на танцах, куда её записал отец, и я сидела одна у окна с книжкой, которую так и не читала.
