Анастасия Леманн "Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя"

Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя
Анастасия Леманн

Виктория Троянская

Слушай Даня, я в твои игры не играю! Мы договорились, ты не замечаешь меняЯ не замечаю тебя.

Нагло ухмыляется.

- А иначе что? Да брось, сестренка, я же знаю, что ты хочешь меня!

Затуманенный взгляд, сильные руки и я буквально вжимаюсь в стенку. Его пальцы скользят по мне, а я кажется забываю, как дышать. Вот наглый поддонок.

- Ты.Ты мерзавец.

Виктория Троянская, Анастасия Леманн

Сводные. Свободный Мерзавец! Хочу тебя

ПРОЛОГ

— Все девчонки мечтают со мной переспать. Признайся, сестрёнка, ты ведь не исключение.

Он усмехнулся пьяно и качнулся к стене, отрезая мне единственный путь к лестнице. Я отступила на шаг и упёрлась лопатками в холодный дубовый шкаф. Дальше отступать было некуда, и он понимал это не хуже меня. Мы остались вдвоём на всём этаже. Внизу гремела музыка, звенели бокалы, кто-то заливисто хохотал над чьей-то шуткой, а здесь, в длинном коридоре с дорогими светильниками, не было ни души, кроме нас двоих. И этот человек меня ненавидел всем своим существом. Он давно пообещал устроить мне райскую жизнь, и обещание своё держал с упорством, которому позавидовал бы любой.

— Послушай, Даня, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но он предательски сел на середине фразы. — Я в твои игры не играю. Мы же договорились. Ты меня не замечаешь, я не замечаю тебя. Так было всё это время, и всех всё устраивало.

— А иначе что?

Он шагнул ближе, и расстояние между нами съёжилось до ладони. От него тянуло коньяком, и я слишком хорошо знала этот запах, чтобы он не отозвался во мне старым, тошнотворным ужасом, от которого подгибалось что-то внутри.

— Брось, сестрёнка. Я прекрасно знаю, чего ты хочешь на самом деле. Все вы одинаковые, что бы из себя ни строили.

Его пальцы скользнули по краю моего платья, у самой ключицы, и я на секунду забыла, как дышать. Стояла, вжавшись спиной в шкаф, и думала только об одном: внизу полный дом гостей, важных, нарядных, чужих, а здесь, наверху, меня никто не услышит, даже если я закричу. Вот же мразь. Вот наглая, насквозь уверенная в собственной безнаказанности мразь, которой с рождения всё сходило с рук.

— Ты мерзавец, — выговорила я, и собственный голос показался мне чужим и слабым.

— А ты дрянь, которая корчит из себя святую невинность. — Он наклонился к самому моему лицу, и я увидела, какие у него злые, какие пустые глаза. — Скажи спасибо, что я вообще на тебя смотрю. В твоём положении другие были бы благодарны.

Я не успела ни вскрикнуть, ни оттолкнуть его как следует. Он навалился, впечатывая меня в стену всем телом, и в эту секунду я с ледяной ясностью поняла, что попала. Что приехала в этот мраморный дом нищей сиротой с младшей сестрой на руках и угодила прямиком в чью-то пасть. И что выбираться отсюда придётся самой, своими силами, потому что заступиться за меня свете больше некому. Ни мамы. Ни дома. Никого.

Где-то внизу со звоном разбился бокал, и кто-то расхохотался. А я стояла, считала про себя до десяти, чтобы не сорваться, и думала о маме. О том, как она когда-то расчёсывала по утрам свои длинные светлые волосы и говорила, что от судьбы не убежишь.

* * *

Мама всегда повторяла эту фразу, и я в неё не верила. Была твёрдо уверена, что человек сам кузнец своего счастья, что если очень стараться, если не опускать руки, всё рано или поздно сложится. И я старалась. Я тянула на себе дом, сестру, больную маму, тянула, пока хватало рук и пока не отнялись от усталости ноги. А судьба посмотрела на все мои старания сверху вниз и усмехнулась ровно так же нагло, как усмехался он сейчас, прижимая меня к чужой стене.

В тот вечер, когда меня впервые втолкнули в этот холодный ад с керамогранитом и хрусталём, я ещё не знала, что буду помнить его лицо долгими годами. Что научусь спать вполглаза, прислушиваясь к шагам в коридоре. Что научусь ненавидеть с той же силой, с какой раньше умела только любить.

А пока я просто стояла в чужом коридоре и держала спину прямо, как учила мама. Потому что внизу, в детской, под ночником в виде луны спала Малышка. И ради неё одной я была готова держать спину прямо хоть всю оставшуюся жизнь.

Он отстранился первым. Что-то в моём лице, в этой каменной неподвижности, его остановило. Он отступил, качнулся, нашёл рукой стену.

— Ещё поговорим, — бросил он и пошёл к лестнице, не оглядываясь.

Я дождалась, пока стихнут его шаги, и только тогда позволила себе сползти по дверце шкафа на пол. Колени не держали. Но я не плакала. Слёзы я приберегала для тех редких минут, когда меня точно никто не видел, потому что слёзы были последним, что у меня осталось своего, и тратить их перед этими людьми я не собиралась.

* * *

ГЛАВА 1.

— А он какой, этот папа? Смешной? Или красивый? Или высокий?

Малышка смотрела на меня снизу вверх своими огромными голубыми глазами и теребила меня за рукав кофты. Малышкой её звали все вокруг, а на самом деле сестрёнку звали Натусиком. Она и была как Натусик: светлая, тёплая, без единой капли зла внутри. Настоящий ангелок, которому я, пока бьётся моё сердце, не дам узнать, какими подлыми и мерзкими бывают люди на этом свете.

Я притянула её к себе и зарылась носом в светлые волосы.

— Высокий. И, наверное, добрый. Сейчас познакомимся и узнаем.

Чужой дом. Чужие просторные комнаты, чужие голоса за стеной, чужая дорогая мебель, к которой страшно прикоснуться. Я держала сестру и думала, что ни за что на свете не отпущу её одну к этим незнакомым людям. Они чужие. Здесь всё чужое и враждебное.

— Ты с ума сошёл, эту девку с собой тащить! Кто она вообще такая? Пришей кобыле хвост!

Голос долетал из кабинета через приоткрытую дверь. Женский, высокий, с визгливыми нотками злости.

— Вероника, перестань, — устало отвечал мужской. — Она Ленина дочь. Сводная сестра Натусика, считай.

— Шалавы, которую собственный сожитель по пьяни прибил!

— Вероника, замолчи! Натусик к ней привязана всем сердцем, она без неё ни шагу, и я возьму девочку с собой! Точка!

— Ты сдурел? У тебя дела только-только в гору пошли, тебя Лейла на порог не пустит с таким приданым!

— А мне плевать, куда она меня пустит. Главное, чтобы я сам себя на порог пускал по утрам, в зеркало глядя.

Я слушала всё это, сидя на краешке дивана, и смотрела на белую стену напротив. На той стене до сих пор оставались еле заметные бледные пятна. Их оттирали, замывали, закрашивали, но след всё равно проступал, если знать, куда именно смотреть. Я знала. Я смотрела туда и никак не могла поверить, что мамы больше нет. Что её тёплые, всегда чуть шершавые от мела руки меня больше никогда не обнимут. Что мы не упадём втроём на этот продавленный диван, хохоча, как падали раньше после её работы, потому что были маленькой, но настоящей семьёй.

В глазах закипало. Я моргнула несколько раз и крепко сжала зубы. Господи, ну куда мы едем. Это же совсем, совсем чужие люди, и они уже нас ненавидят, ещё даже не увидев.

* * *

— Прошу всех познакомиться. Это Натусик, наша Малышка, её все так называют. А это её старшая сестра, Даниэла, для своих просто Дина.

Ярослав Владимирович говорил с натянутой, через силу, бодростью человека, который заранее знает, что встреча выйдет тяжёлой и некрасивой. Я подняла глаза и стала разглядывать ухоженную даму лет тридцати с небольшим, хотя при ярком свете гостиной было видно, что ей давно не тридцать и даже не тридцать пять. Рядом с ней сидел малыш, чуть постарше Натусика, и таращился на нас с откровенным детским любопытством. Поодаль расположились худенькая девушка лет девятнадцати с волосами, перекрашенными в пепельный, и высокий парень с наглым, надменным выражением красивого лица.

Малышка простодушно улыбалась им всем. А я видела их глаза. Сколько в них было холодного презрения. Сколько готовности возненавидеть нас за один только факт нашего появления. По одним этим взглядам можно было заранее, как по нотам, прочитать, кто из них как будет к нам относиться и сколько крови выпьет.

— Проходите, садитесь. Девочки ведь любят фруктовый салат?

Хозяйка дома, Лейла, обвела нас изучающим, холодным взглядом, под которым хотелось стать меньше. Малышка не слезала с рук отца, чем явно раздражала второго малыша, а я молча опустилась на стул. На столе было столько всего, что у сестры разом загорелись глаза. Мама всегда старалась нас баловать, как могла, хоть и получала скромную учительскую зарплату, но такого изобилия у нас, конечно, отродясь не водилось.

— Ешь, не торопись, — тихо шепнула я Натусику, которая уже потянулась пухлой ручкой к горке пирожных.

На секунду я столкнулась взглядом с тем парнем. Красивый, этого у него не отнять. Только красота была холодной и острой, как лезвие хорошего ножа.

— Да пусть ест, где она ещё такое попробует, — лениво протянул он, откинувшись на спинку стула и покачиваясь. — Нищие ведь так не питаются. Они, наверное, один пустой горох хлебали. В этом я даже не сомневаюсь.

И заржал. Противно, сыто, очень довольный собственным остроумием.

У меня потемнело перед глазами. Какого чёрта этот лощёный мажор смеет нас оскорблять. Да, мы жили скромно. Очень скромно. Но нищими мы никогда не были и руку никогда не протягивали. Жили бедно, считали каждую копейку до зарплаты, но не побирались. Никогда и нигде.

— Даня. — Лазарев бросил на сына короткий уничтожающий взгляд, но того было уже не остановить.

— А что я такого сказал? Я не прав, что ли? Ты на них погляди, на обеих. Две оборванки. Малая ладно, не понимает ещё ничего, а вот эта приживалка всё прекрасно понимает.

— Даня! — Лазарев хлопнул широкой ладонью по столу так, что жалобно звякнули приборы и подпрыгнул бокал. — Ты Колю хоть пожалей, он-то тут при чём! Что ты при ребёнке устраиваешь!

Малыш испуганно вжался в холёную мать, и красивое лицо Лейлы исказилось неприязнью. Она ненавидела и меня, и Натусика, это было написано на её лице крупными, несмываемыми буквами.

— Вот именно, ребёнка не пугай, — холодно процедила она. — Это его дом, между прочим, и он твой законный сын. А этих ты мог пристроить куда угодно, Яр. В другое место. Зачем ты притащил их сюда?

Она подхватила сына на руки и стремительно вышла из-за стола, цокая каблуками по плитке. Я сидела с идеально прямой спиной и кожей ощущала тяжёлый, презрительный взгляд парня. Какие у него ледяные глаза. Вроде ведь всё при нём: родители при больших деньгах, сам красив, здоров, молод. С такими деньгами девушки должны виться вокруг роем. Откуда же в нём столько чёрной злости. Неужели в детстве так сильно недолюбили, что теперь он мстит за это всему миру без разбора.

— Слушай, а ты чего не ешь? — снова подал он голос. — Вилка в левой, нож в правой. Или мамка дома не научила, как приличные люди едят?

Это было уже слишком. Я вскочила раньше, чем успела о чём-либо подумать, и с размаху влепила ему пощёчину. Звонкую, на всю гостиную.

— Моя мама в могиле, — отчеканила я, глядя ему прямо в его пустые глаза. — И не смей, ублюдок, открывать о ней свой поганый рот. Ты её следа на земле не стоишь.

Он вскочил в ответ, опрокинув стул. Щека стремительно наливалась багровой краснотой. По его ошарашенному лицу было видно: его впервые в жизни кто-то посмел вот так публично поставить на место.

— Ты пожалеешь об этом, чучело, — выдавил он сквозь зубы.

— Уже жалею, что родилась в одном мире с такими, как ты, — ответила я и села обратно.

* * *

Вечером я сидела на полу детской и смотрела, как Малышка возит по ковру свою единственную старую куклу. Мама целый год потихоньку откладывала на этого пупса, копила с зарплаты, отказывая себе. Светящихся единорогов и модных кукол, о которых сестра робко мечтала, мы тоже не могли себе позволить. Не всем выпадает родиться с золотой ложкой во рту, как этому Дане.

Мне было пятнадцать, когда в наш забытый богом посёлок приехал с проверкой его отец. Увидел маму, и закрутилось. Мне это страшно, до слёз не нравилось. Я слишком хорошо знала свою маму, добрую, мечтательную, безнадёжно доверчивую. А по посёлку тут же поползли липкие слухи, что приезжий-то женат. Что попользуется местной учительницей и укатит обратно в свою столицу.

Мама очень сильно переживала, когда он уехал, не сказав ни слова. А потом её начало мутить по утрам. В маленьком посёлке ничего не утаишь, скоро стал заметен живот, и не обсуждал её разве что ленивый. Я кидалась на её защиту с яростью молодой собаки, готова была заткнуть рот любому, кто открывал его в мамину сторону.

Через девять месяцев на свет появилась Малышка, наше общее солнышко, наша радость. Мы были счастливы так, будто весь мир принадлежал нам двоим, точнее уже троим. И плевать было на пересуды за спиной.

* * *

Несколько лет мы прожили по-настоящему хорошо. Мама работала в школе, я училась, успевала по дому и забирала Натусика из яслей, и все там в ней души не чаяли. А когда сестре исполнилось два, мама встретила его. Владимира.

Он много курил дешёвые сигареты, любил крепко выпить и был полной, абсолютной противоположностью тихой, светлой Жене. Как он сумел усадить её за рюмку, не понял никто в посёлке. Скромная учительница начальных классов покатилась под откос с пугающей, неправдоподобной быстротой. Чего я только не делала: умоляла, плакала, выливала водку в раковину, прятала бутылки по сараям. Приходили даже из органов опеки, составляли акты, но и это ровным счётом ничего не изменило.

А потом случилось то страшное, о чём я до сих пор не могу вспоминать без дрожи. Отчим стал ко мне приставать. Я в тот же вечер всё рассказала маме. Она долго молчала, только смотрела на меня странным, виноватым, потерянным взглядом. А когда я вернулась домой с фермы, где подрабатывала после уроков, я нашла её на кухонном полу. Без сознания, в крови. Скорая ехала из райцентра больше часа и не успела. Мама умерла от внутреннего кровотечения. Её забил насмерть тот, кого она сама, по доброте и слабости, впустила в наш дом и в нашу жизнь.

— Дина.

Я вздрогнула всем телом и подняла глаза. Передо мной стоял Ярослав Владимирович. На его усталом, помятом лице лежала тень настоящей, неподдельной боли.

— Дина, нам нужно поговорить. Это очень важно. И прости меня. За всё прости, девочка.

Я молча кивнула и покосилась на Малышку. Сестра играла, ни о чём не подозревая, и до сих пор по нескольку раз на дню спрашивала, когда же приедет мама. А мама не приедет уже никогда. И я не знала, какими словами однажды придётся ей это объяснить.

* * *