Странно, как человеку иногда нужна фантастическая петля времени, чтобы сформулировать мысль уровня коврика в прихожей. Он не кнопка. Не кнопка для Дениса. Не кнопка тревоги матери. Не кнопка Марины, которая должна нажать и получить честного мужчину. Не кнопка Кирилла, которая после трёх лет молчания выдаст старую дружбу. И даже не собственная кнопка, которую можно нажать через правильное действие и выйти в пятницу.
Он закрыл блокнот. В 23:40 пришло сообщение от Кирилла: «Ну? Живой путешественник?»
Илья написал: «Живой. Хреново. Но живой».
Ответ пришёл почти сразу: «Годится».
Всего одно слово. Никакой поэзии. Но Илья почему-то положил телефон рядом с собой экраном вверх и не стал больше ничего добавлять. Пусть одно слово полежит. Пусть не надо будет срочно превращать его в большую сцену, объяснение, исповедь, возврат близости. Пусть «годится» просто будет. Иногда этого больше, чем все попытки починить человека до блеска.
Перед сном он подошёл к окну. Кружка стояла на подоконнике. Он не тронул её. Капля дождя ползла по стеклу, та самая или просто похожая. Илья провёл пальцем по холодному стеклу изнутри, оставив мутную полоску. Завтра, если оно снова окажется четвергом, полоски не будет. Как не было записей, звонков, отказов, сообщений. Всё исчезнет. Всё, кроме него, который помнил.
И вдруг это показалось не только наказанием. Ещё и ответственностью. Самой мерзкой из возможных: никто не сохранит за него то, что он понял. Никто не положит его честность в архив. Никто не выдаст справку, что вчера он был чуть живее. Утро всё обнулит снаружи, но внутри что-то оставалось. Не подвиг. Не просветление. Осадок. А может, именно из осадка и делают человека, если перестать сливать его в раковину.
Он лёг в 00:26. Не надеялся. Это было новым. Надежда у него всегда была шумной, требовательной: ну давай, я же старался, дай результат. Сейчас он просто устал. Тело лежало тяжело, как мокрая куртка. В голове крутились лица: мать, мальчик, Денис, Марина, Кирилл. Не как уровни игры. Как люди. Неприятно живые, отдельные, не обязанные быть ключами от его двери.
В семь двенадцать телефон снова лежал на полу.
«Оплатить интернет».
Илья открыл глаза. Дождь. Кружка. Четверг.
Он сел, взял телефон и не стал смеяться. Не стал материться. Не стал фотографировать комнату, проверять календарь, швырять кружку, писать Денису гадости. Просто сидел и слушал своё сердце. Оно стучало устало, но ровно. Как рабочий, который пришёл на смену, хотя начальство идиоты.
Через минуту пришло сообщение Дениса.
Через одиннадцать — мать.
Голосовое Марины висело на месте.
Кирилл снова был трёхлетним гвоздём.
Илья посмотрел на всё это и впервые подумал не «как выбраться», а «где именно я снова исчезну, если не буду смотреть».
Потом встал и пошёл умываться.
Глава 5. Тело, которое он не взял с собой
На пятый четверг Илья не потянулся к телефону. Это было маленькое, почти жалкое достижение, но в его нынешнем положении даже не схватить светящийся прямоугольник на полу уже считалось гражданским подвигом. Телефон лежал там же, где и всегда, экраном вверх, с напоминанием про интернет, с Денисом в 6:48, с матерью в 6:59, с Марининым голосовым, с Кириллом, застрявшим три года назад в фразе «Ты живой вообще?». Всё это лежало на расстоянии вытянутой руки. А Илья лежал на спине и впервые за все эти четверги смотрел не в экран, не в потолок, не в свою внутреннюю доску объявлений с катастрофами, а куда-то под кожу.
Тело было там.
Не идея тела, не абонемент в зал, купленный однажды в приступе феврального оптимизма, не заметка в телефоне «начать ходить 8000 шагов», не магний без упаковки на кухонном столе, не умные слова про стресс, которые он иногда читал, пока жевал на ночь бутерброд над раковиной. Настоящее тело. Тяжёлое, тёплое, помятое, недовольное. Лопатка ныла. Шея была деревянная. В животе лежал ком, как мокрая тряпка после уборки чужой квартиры. Сердце стучало не быстро, но громко, с упрямством работяги, которого опять поставили в ночную смену без доплаты. Во рту пересохло. Большой палец на ноге неприятно зудел — совершенно несимволично, тупо, как будто даже тело устало от больших метафор и решило напомнить о себе через палец. Привет, хозяин. У тебя тут ещё есть конечности, если интересно.
Илья понял, что почти никогда не просыпался в теле. Он просыпался сразу в задачах. В сообщениях. В чужих ожиданиях. В тревоге. В расписании. В аккуратной мясорубке взрослого утра, где человек ещё не успел открыть глаза, а уже кому-то должен: ответить, оплатить, перезвонить, успокоить, не опоздать, не подвести, быть нормальным, не выглядеть слабым, не забыть купить хлеб, не сказать лишнего, не умереть между делом. Тело в этой системе было чем-то вроде дешёвой машины такси: довези, потерпи, потом помоем. Потом. Когда-нибудь. После проекта. После разговора. После того, как станет легче. Самое смешное, что легче всё никак не становилось, а машина уже давно ехала на запахе бензина и человеческой глупости.
Он сел медленно. Не как раньше — рывком, с ненавистью к утру, будто оно виновато, что он не умеет жить. Сел и сразу заметил, как неприятно потянуло поясницу. Поясница была не философом. Она не говорила: «Илья, ты предал свои границы». Она говорила: «Ты вчера, позавчера, три года и вообще всю жизнь сидел как креветка над чужими дедлайнами, теперь получай». Очень честный орган, поясница. Без диплома, зато по делу.
Телефон погас. Комната стала темнее. За окном дождь лепился к стеклу, город стоял серый и мокрый, похожий на человека, которого слишком рано подняли на работу. Кружка с трещиной всё так же стояла на подоконнике. Илья посмотрел на неё и впервые не испытал желания ни разбить, ни выбросить, ни превратить в символ. Пускай стоит. У каждого в этой квартире, видимо, была трещина и привычка возвращаться на место.
Он встал. Босые ступни коснулись пола. Холодный. Настоящий. Не тревожный, не метафизический, не повторяющийся, а просто холодный пол, который плевать хотел на его петлю времени. Илья сделал два шага и остановился. Голова чуть закружилась. Не сильно. Так, на полтона. Он поймал себя на том, что уже готов сказать: «Да нормально». Даже не вслух. Автоматически. Как пароль. Но сегодня он решил слушать не пароль, а то, что под ним.
Ненормально, подумал он. Мне хреново. Не смертельно. Не драматично. Просто хреново.
От этой мысли мир не рухнул. Никто не выбежал с сиреной. Мать не материализовалась с витамином Д. Денис не написал: «Если тебе хреново, можешь всё равно немного поправить?» Хотя мог бы, конечно. Но внутри стало чуть тише. Не легче, нет. Легче было бы слишком щедро. Просто тише. Как будто тело, наконец услышав, что его не собираются снова затыкать словом «нормально», перестало долбить кулаком по двери.
В ванной он не стал сразу умываться ледяной водой. Встал перед зеркалом. Смотрел. Лицо было то же: тёмные вьющиеся волосы, щетина, тени под глазами, нос, который всегда выглядел так, будто принимал решения отдельно от остального лица, губы, сжатые в привычную линию человека, заранее готового извиниться за своё присутствие. Только сегодня он заметил не лицо, а усталость в лице. Она была не настроением, а слоем. Как пыль на шкафу. Её можно было не видеть годами, если не проводить пальцем.
Он провёл ладонью по щеке. Кожа шершавая. Под пальцами — маленький порез от вчерашнего или позавчерашнего бритья, которое в этом дне ещё не случилось, но тело, похоже, помнило всё лучше календаря. Или это был другой порез, из обычной жизни, до четверга. Какая разница. На нём давно были следы дней, которые он сам не считал важными.
— Ладно, — сказал он своему отражению. — Сегодня хотя бы не будем делать вид, что ты просто плохо выспался.
Отражение не ответило. Умный человек.
На кухне он впервые не включил чайник автоматически. Сначала налил воды в стакан. Настоящей воды, не чая, не кофе, не чего-то, что можно пить на бегу, притворяясь, что забота о себе — это жидкость с кофеином. Вода была противно обычная. Он пил её маленькими глотками и чувствовал, как тело принимает её без благодарности, как сотрудник, которому годами не платили зарплату, а потом принесли печенье. Спасибо, конечно, но где вы были раньше, начальник.
Потом он открыл холодильник. Там лежал один огурец в состоянии лёгкой депрессии, пачка творога с датой, к которой лучше не присматриваться, лимон, купленный для красивой жизни, и контейнер с чем-то, что когда-то было гречкой и теперь приобрело взгляд. Илья закрыл холодильник. Открыл снова. Нет, всё правда. Взрослый человек, который пытается разобраться с петлёй времени, не способен разобраться с ужином на два дня. Космическая проблема, конечно, серьёзная, но плесень в контейнере смотрела на него с таким видом, будто знала: брат, всё начинается с малого.
Он выбросил гречку. Без символов. Просто потому что она уже могла голосовать. Потом сварил овсянку. Ненавидел овсянку. Она была похожа на еду, которую придумали для людей, виноватых перед собой. Но сегодня он не стал превращать завтрак в проект удовольствия или наказания. Просто сварил. Добавил соль. Съел. Медленно. Первые три ложки были унылыми. На четвёртой стало ясно, что он, возможно, не ел нормально вчера, позавчера и вообще много лет. Он закидывал в себя что-то между делом, как монеты в автомат, надеясь, что тело выдаст бодрость, мозг, улыбку и способность быть полезным. Автомат барахлил. Он злился на автомат. А автомат, кажется, просто хотел нормальной еды и чтобы его иногда выключали.
Телефон зазвонил. Мать. Илья посмотрел на экран, потом на тарелку с овсянкой. Обычно он взял бы сразу или сбросил бы сразу, оба варианта были формой подчинения. Сегодня он прожевал. Проглотил. Допил воду. Только потом взял.
— Мам, привет.
— Ты проснулся? Я звонила.
— Проснулся. Я ем.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
