Страница 3 из 24
Бреши в ткани реальности, в материи, в человеческой душе – всё то, что было готово принять нечто новое. В моём мире это считалось бесполезным магическим курьёзом.
Что-то вроде призрачного шанса раз в тысячелетие силами сотни сменяемых поколениями магов найти такой драгоценный камень, в пустоте которого магия воображения сумеет воплотить нечто по-настоящему могущественное.
Шанс – есть, но рассчитывать на него? Увольте. Здесь же…
«А здесь я, возможно, стал тем, кто заполнил пустоту. Вопрос – случайно, или Лександр сам того желал, оказавшись на грани и проявив это намерение во сне?».
Я взглянул на часы. Двадцать минут двенадцатого.
– Проклятье, – выдохнул, и вернулся к изучению содержимого всемирной паутины.
Лица. Имена. Связи. Факты. История.
Больше конкретики, меньше воды.
Отец – Альберт Лазарь, владетельный граф. Мужчина лет пятидесяти, с жёсткими чертами лица и взглядом, который на всех фотографиях казался одинаковым – оценивающим, равнодушным.
Наследник – старший брат, Родерик Лазарь, двадцать четыре года, с выправкой военного, успехами в боевых направлениях эрикс-искусств. Выпустился из Первой Академии в этом году, и теперь служит в гвардии Императора.
Мать – Элеонора Лазарь, урождённая Вандергейм, женщина с идеальной осанкой и улыбкой, которая никогда, ни на одной фотографии не касалась глаз, если так можно выразиться.
Ещё две младших сестры, по имеющейся информации готовящихся к поступлению во всю ту же академию, и пара братьев, которые находились в других городах, и обучались там, готовясь принимать в свои руки семейные дела «на местах». Все яйца в одну корзину Альберт Лазарь не складывал, что, в моих глазах, делало ему честь.
Ну а завершал список я сам – Лександр Лазарь, юноша, чьё лицо на многочисленных фотографиях за считанные годы превратилось из живого и заинтересованного в отстранённое и циничное. Совсем не такое, какое ожидаешь увидеть у разгильдяя и повесы.
«Будь у меня запас по времени, я и на пушечный выстрел не подошёл бы к ближайшим родственникам, не зная, что за событие в прошлом превратило перспективного мальчишку в то, чем он стал. Но этого запаса у меня нет».
Я сделал несколько глубоких вдохов, возвращая себе состояние спокойной сосредоточенности – навык, выработанный за долгие годы. Успокоить разум, отбросить лишнее, выделить главное.
Главное сейчас – отец.
Я снова открыл его письмо, перечитал последний абзац.
«Если ты опозоришь нас и там – считай, что ты больше не носишь фамилию Лазарь».
Не «я лишу тебя наследства». Не «я сокращу финансирование». Именно – «ты больше не носишь фамилию». Лишение статуса, изгнание из рода, социальная смерть для аристократа. То, что нельзя обернуть вспять.
Никто и никогда не вернёт титул справедливо его утратившему.
«Это не угроза. Это приговор, с которым отец уже смирился. И мне нужно как-то отыграть всё назад. Как минимум – выиграть время. Как максимум – вернуть ему веру в Лександра. Уболтать? Нет, аристократ такого уровня едва ли купится на одни лишь слова. И показать мне ему тоже нечего – не светлячками же хвастаться?».
Я посмотрел на свою одежду и грязно, в голос выругался – мятый костюм, конфетти в карманах, пятна на манжетах.
И взгляды с портретов предков теперь чуть ли не буквально давили на затылок.
Доверившись подсознанию, я вышел в коридор быстрым шагом, дёрнув на себя дверь, к которой меня привели ноги. Гардероб. Хвала всем местным Богам, память тела действительно не ограничилась дыханием и моторикой.
«Первое впечатление я испортил прежде, чем вышел из комнаты. Отец не может не знать о ночной гулянке и инциденте с какой-то вороватой шлюхой. Скорее всего, он знает и о том, что его сын собрался забить на экзамен. Паршиво, но всё зависит от того, чего Альберт добивается».
Основных вариантов было ровно три.
Отречение, проверка и списание.
Третий вариант – это смерть от рук своих же, просто чтобы не позорился дальше. Обычная практика там, где «честь рода» – не пустой звук.
Первый вариант – суть то же самое. Только убивать будут не свои, а чужие. Не потому, что «я» оттоптал им сотню мозолей, а просто для того, чтобы насолить Лазарям. Вряд ли даже самые чёрствые родители и братья-сёстры сильно обрадуются, если им начнут присылать запчасти отречённого родственника.
«А социум тут такой, что подобный ход конём ещё и одобрят все причастные. Прелестное местечко, но мне приходилось бывать в местах и похуже».
Я распахнул створки массивного шкафа, окинув взглядом ровные ряды костюмов на вешалках. Выдвинул полку с нижним бельём и, заперев дверь, принялся быстро переодеваться, выбирая одежду по своему вкусу.
«За основу взять второй вариант. Показать раскаяние. Готовность исправиться. И самое главное – продемонстрировать изменения. Такие, которые отец не сможет просто проигнорировать… или не захочет».
Спустя десять минут я бросил взгляд в большое, тянущееся во всю стену зеркало. Осмотрел себя. Растрёпанные волосы, круги под глазами, ссадина на скуле.
Но взгляд…
Взгляд был моим. Не Лександра, который на фото смотрел в объектив с вызовом или равнодушием. В зеркале сейчас отражался человек, который пережил смерть, переродился ценой чужой жизни – и не собирался на этом останавливаться.
«Это может сыграть как в плюс, так и в минус. Слишком резкая перемена вызовет подозрения. Но если я сейчас предстану перед отцом в образе кающегося грешника, он не поверит. Такое наверняка происходило уже не единожды».
Я коснулся браслета, пролистав каталог. Десять секунд – и с помощью нужной техники я материализую в руках расчёску, металлическую и с угловатым растительным узором, выглядящую так, словно её ковали вручную.
Привёл в порядок волосы, уложив их на свой манер. Собрал хвост на затылке, отыскав в шкафчике с аксессуарами простую чёрную резинку.
И снова взглянул в зеркало, признав, что со внешностью Лексу повезло больше, чем мне в прошлом.
Не широкие, но и не узкие плечи. Осанка. Аристократическое лицо, которому очень шла моя довольная всему вопреки ухмылка. Почти чёрные длинные волосы, собранные в строгий хвост. Чуть растрёпанная чёлка. Тонкая линия губ, с лёгким изумрудным отливом глаза, тёмно-синий костюм, в котором мне виделись оттенки грозового неба. И ссадину удалось удачно прикрыть волосами – если присматриваться, то заметить можно, но хотя бы в глаза не бросается.
«Ещё бы круги под глазами куда-нибудь деть, но тут я бессилен. Пусть работают на образ человека, который сегодня пришёл в себя и принял волевое решение творить великие дела».
За пятнадцать минут до полудня в кабинет, куда я успел вернуться, заглянула служанка – миловидная, строгая брюнетка. Она же и стала моим проводником среди коридоров поместья, больше напоминающего лабиринт. Несколько этажей, сотни комнат и десятки залов, галереи, балконы – просто на то, чтобы осмотреться здесь, потребовался бы не один день.
Замерла девушка у массивной двери из тёмного дерева, с вырезанным на нём гербом Лазарей. Дальше дело было за мной, так что, не откладывая и не мандражируя, – хотя очень хотелось, – я поднял руку и трижды постучал. Чётко, негромко.
– Войдите…
Глава 3. Тончайший лёд.
Толстая створка двери поддалась с глухим, вкрадчивым шелестом.
Кабинет графа оказался именно таким, каким я его себе и представлял, начитавшись заметок и разглядывая портреты в семейном крыле. Никакого пафосного барокко, никакой вычурности, за которой нередко прячут неуверенность в себе.
Массивный стол из тёмного дерева, кресла «в тон», полки, приталенные к стенам светильники. Ровные ряды неподписанных, но помеченных цветастыми ярлыками папок на стеллажах за спиной хозяина кабинета.
Особняком стояла детализированная, металлическая и объёмная карта Империи на стене, по обе стороны от которой висела пара портретов – один нынешнего Императора, и один, если не ошибаюсь, деда этого тела… моего деда.
Тут напрочь отсутствовало хоть что-то лишнее – ни статуэток, ни украшений, ни картин.
«Всё здесь дышит выверенной за годы функциональностью. Похвально. Даже очень...».
А в центре композиции находился сам Альберт Лазарь, который вот так, лицом к лицу, казался старше, чем казалось на фотографиях в сети. Немаловажную роль играло и холодное освещение, падающее на лицо мужчины так, что каждая морщина казалась высеченной в камне и подчёркнутой тёмными контурами.
Когда я вошёл, он даже не поднял головы, продолжая писать «по-старинке» – перьевой ручкой на обычном листе бумаги. И тишина ещё в кабинете стояла такая, что скрип пера эхом отдавался в черепной коробке.
Я тихонько прикрыл за собой дверь и замер. Не подошёл к столу и не рухнул в кресло, как, возможно, сделал бы мой предшественник. Просто стоял, выпрямив спину и сложив руки за спиной – поза, которая в том, прошлом мире неизменно олицетворяла «внимание» и «уважение», без заискивания.
Секунды текли. Пять, десять, двадцать.
Граф отложил перо, поставил подпись на углу документа, отложил писчий инструмент и только после этого поднял взгляд.
Я ожидал многого. Гнева. Холодного презрения. Разочарования, которое должно было въесться в каждую чёрточку этого жёсткого лица. Но моему взгляду предстало нечто другое.
Усталость.
Альберт Лазарь смотрел на меня так, будто видел перед собой не сына, а давно списанный, порядком потрепавший нервы проект, к которому его вынудили вернуться.
И в этом взгляде не было ни надежды, ни даже желания наказать.
«Он ждёт очередного разговора, который ничего не изменит» – услужливо подсказало подсознание, обозначив то, что я и так уже понял.
– Сел, – коротко бросил он, кивнув на кресло напротив.
Я подчинился без единого слова. Сел, выпрямив спину и положив руки на подлокотники, но не расслабляясь.
В прошлой жизни я общался с людьми рангом выше. Намного выше, и очень часто – такова уж была моя участь. Ремесленник и наставник не мог не контактировать с заказчиками, а слуг по таким делам не посылали.
Поэтому у меня имелся обширный опыт ведения переговоров с самыми разными людьми: титулованной знатью, главами гильдий, другими магами, даже представителями правящих фамилий разных королевств.
Я умел правильно позиционировать себя, чувствовать настроение, понимать, когда нужно спорить, а когда – молчать в тряпочку и делать вид, что тебя не существует.
И сейчас ситуация требовала от меня именно тишины.
Граф тем временем откинулся в кресле, изучая меня с той же отстранённостью, с которой рассматривают некий предмет, доставляющий проблемы. Или ошибку, которую уже нельзя исправить – только избавиться от неё, закопать поглубже и надеяться на то, что об этой проблеме никто никогда не вспомнит.
– Ты выглядишь иначе, – произнёс он наконец. В его голосе не было удивления. Только спокойно озвученный факт. – Причёска. Одежда. Поза. Даже не пытаешься изображать раскаяние.
– Раскаяние уже ничего не изменит, – ответил я, тщательно подбирая слова. Не надменно, не вызывающе… а как бы «копируя» манеру речи графа. – Вы всё равно не поверили бы. Как не поверили и в прошлые разы.
Альберт Лазарь усмехнулся – коротко, беззвучно, одними уголками губ.
– Умный ответ. Жаль, что он ничего не меняет.
– Я знаю.
Тишина повисла снова. Граф взял со стола письмо – в точности то, которое я уже видел в своём кабинете. Копия. Или оригинал, с которого сняли копию – не суть важно.
– Ты получил это? Прочёл?
Он почти демонстративно наклонил бумагу, как бы позволяя по тексту понять, о чём речь, если так не дошло.
– Да, – я не стал уточнять, что нашёл его в кабинете, роясь в чужих бумагах, не далее как несколько часов назад. – Прочёл. И понял, что решение уже принято. Экзамен – формальность. Вы ожидаете, что я провалюсь…
И снова усмешка.
– Я жду, что ты в очередной раз продемонстрируешь полное отсутствие воли, чести и желания быть Лазарем, Лександр, – голос графа не повысился даже на полтона. – И тогда я сделаю то, что должен был сделать ещё два года назад.
«Два года».
Я зацепился мыслями за эту цифру, прокручивая в памяти всё то, что успел нарыть в сети. Три года назад Лександр перестал быть тем подающим надежды юношей, которым можно было гордиться. Граф же говорил про два года – значит, на «реабилитацию» после инцидента он давал год. Или это никак не связанные друг с другом события?
«Негусто».
– Значит, всё уже решено, – сказал я, не спрашивая, а утверждая.
– Я хочу, чтобы эта история наконец закончилась, Лекс. – Он впервые назвал меня по имени, но едва ли в его отношении что-то от этого изменилось. – Ты был талантлив. Потом сломался, и я не знаю, по какой причине. Я пытался помочь. Ты отказывался. Я наказывал. Ты игнорировал. Я давал тебе шансы, но ты их пропил, проиграл или про… не суть.
Он устало замолчал на выдохе, потерев переносицу. А я уцепился за то, что он всё ещё пытался говорить, а не констатировал печальные для обновлённого Лександра факты.
«Но надежды у него уже нет. Он действительно просто хочет всё закончить. Чтобы не мучаться больше, не мучить ни себя, ни остальных членов семьи. Чтобы не ждать чуда, которое не случится… не случилось бы, не воплотись я в этом мире».
– Я не прошу второго шанса, отец, – сказал я, глядя прямо в эти серые, некогда стальные, а теперь – выцветшие с годами глаза. – Я не прошу денег, времени или доверия семьи. Я даже не прошу вас верить мне.
Альберт Лазарь чуть склонил голову. В последующем его вопросе промелькнула тень заинтересованности:
– И что же ты просишь, Лександр?
– Ничего. – Я выдержал паузу. – Я пришёл потому, что вы меня вызвали, отец. Могу сказать лишь, что буду на вступительном экзамене. И что я его сдам.
Тишина стала тягучей, почти осязаемой. Граф смотрел на меня долго, изучающе, словно видел впервые. И, что иронично, так оно и было.
«Нового Лекса, меня, он действительно видит в первый раз».
– Ты не готовился, – сказал он наконец. – Не посещал занятия, не тренировался, не работал с катализатором. Я знаю, потому что за последние два года ты сделал всё для того, чтобы не иметь ничего общего с академией и образованием в принципе. И теперь, за трое суток «до», ты вдруг решил, что сдашь экзамен. Но чудес не бывает, Лекс.
– Я его сдам, так или иначе. – Граф прищурился, явно предположив наихудшие для Лазарей варианты «того или иного» способа сдачи. – В конце концов, это всего лишь три дня, и для семьи всё равно необходимо это формальное подтверждение моей несостоятельности – полный провал.
– Если ты, Лекс, рассчитываешь задействовать ресурсы семьи или, – он качнул головой, угрожающе подавшись вперёд. – Или использовать свои личные накопления, то этот план загодя обречён на провал.
Я знал о том, что Первая академия известна в том числе и тем, что непредвзятость преподавательского состава обеспечивается ни много, ни мало, а наблюдателями от каждого аристократического рода Первой Империи, входящего в так называемую «Первую сотню».
Да, у местных был какой-то фетиш на «первых», иначе сказать было нельзя. Первая Газета, Первая Академия, Первая Империя, Первая Сотня… странно, что при таких исходных данных наследником назначали не Первого рождённого ребёнка.
– Я не собираюсь жульничать и мухлевать, – сказал я, выдержав холодный, ставший каким-то пугающе-цепким взгляд отца.
«Ошибка. Надеюсь, она не приведёт к тому, что он решит перестраховаться и избавиться от меня прямо здесь».
Альберт Лазарь не ответил сразу. Он отложил письмо, сложил руки на столе и наклонился вперёд – поза, которая в его исполнении казалась чем-то давящим, всеобъемлющим таким.
