Света подкатывается на стуле. Ей сорок семь, унеёколёсики, она любит на них кататься, и она завотделом. Света не умеет сидеть на месте. Света — живчик и сплетница по совместительству.
— Ушёл от жены, — продолжает она, понижая голос. — К аспирантке. Двадцать два года, представляешь? Говорят, она ему анализы обрабатывала, ну и…
Многозначительная пауза. Я смотрю на пробирки.
— Не слышала, — отвечаю, отказываясь представлять, что обрабатывала аспирантка кроме анализов.
— Ты вообще ничего не слышишь. Живёшь в своём вакууме!— Обижается болтушка, и катится дальше.
Вакуум…
Хорошее слово.
В вакууме нет звуков. Нет боли. Нет случайных звонков с неизвестных номеров.
Я смотрю на смартфон. Экран чёрный. Тишина. Поздравления от Романа нет.
В 14:05 он взрывается.
Вибрирует, дрожит, елозит по столу. Номер скрыт.
Смотрю на экран. Секунду. Две. Интуиция орёт: «Не делай этого!»
— Береговая, бери трубку, — Света бросает через плечо. — А то я с ума сойду от этого жужжания!
Я беру.
Глава 2
— Мария Николаевна?
Голос женский, молодой. Чуть хриплый — то ли простуда, то ли курит. Без интонаций. Без эмоций. Будто зачитывает сводку погоды.
— Да.
— Ваш муж сейчас в «Турандот». С Ариной Власовой. Это дочь его секретарши. Они там каждый четверг, но сегодня особенно торжественно — у неё день рождения. Тюльпаны, шампанское, подарок в синей коробочке.
Пауза.
— Хотите верьте, хотите нет.
У меня пересыхает во рту.
Хочу спросить: «Вы кто?». Хочу спросить: «Откуда вы знаете?». Хочу спросить: «Зачем вы мне это говорите?».
А спрашиваю:
— Тюльпаны… какие?
— Жёлтые.
Тишина.
Жёлтые... Мои любимые… Роман знает. Отказываюсь верить. Произношу идиотское:
— Это розыгрыш?
— Вы сами знаете, что нет.
Короткие гудки сброшенного вызова.
Смотрю на телефон. На пробирки. На свои руки в синих перчатках.
Под резиной выступает пот. Я чувствую, как пальцы становятся влажными, скользкими. Перчатки прилипают к коже.
Я сижу три минуты.
Никто не подходит. Света ушла курить. Валентина Игоревна закрылась в кабинете. Я одна.
Снимаю перчатки. Медленно. Палец за пальцем. Резина щёлкает, отпуская запястья.
Встаю.
Иду на ватных ногах.
Пол подо мной плывёт.
— Мне нужно уйти, — глухо говорю в приоткрытую дверь.
Валентина Игоревна поднимает глаза от монитора. Смотрит на меня. Странно. Не раздражённо. Как-то иначе.
— Вы переработку закрыли?
— Нет.
— За свой счёт. И заявление на имя заведующего.
Я киваю.
— И, Береговая…
Она замолкает. Смотрит на моё лицо. Я не знаю, что она там видит.
— Вид у вас… — машет рукой, —ладно, идите.
Я выхожу.
Лифт едет бесконечно долго. Смотрю на цифры — 4, 3, 2. Считаю удары пульса.
Сто десять. Сто пятнадцать. Сто двадцать.
Сердце колотится где-то в горле. Чувствую его биение под челюстью, в висках, в кончиках пальцев.
Двери открываются.
На улицах Москвы природа равнодушно льёт на головы прохожим ледяную кашу.
Февраль. Небо серое, низкое, давит на плечи. Лица у людей серые. Лужи серые. Высотки на горизонте серые.
Я открываю приложение такси.
«Ждите, 18 минут».
Второе.
«Свободных машин нет».
Третье.
«15–17 минут».
Убираю смартфон.
Выхожу на проезжую часть.
Машины несутся мимо — плотно, зло, не желая замечать женщину в тонком пальто с лицом только что убитого человека. Поднимаю руку. Держу её, как флаг, как сигнал бедствия, как последнюю надежду.
Никто не тормозит.
Из-за поворота вылетает чёрный «Мерседес».
Замечаю его слишком поздно. Или он видит меня слишком поздно.
Волна воды, грязи, февральской мерзости накрывает меня с головы до ног.
Я застываю мумией, купаясь в отвратительной реальности ощущений.
Пальто. Оно было светло-серое, любимое. Теперь на нём тёмные разводы, вода стекает по подолу, капает на сапоги.
Волосы. Я мыла их утром, укладывала феном, потратила полчаса. Сейчас они висят сосульками —тяжёлые, холодные.
Лицо. Чувствую, как по щекам течёт… дождь или уже слёзы, не разобрать.
Сапоги. Замша. Две тысячи евро, подарок Романа на Новый год. Теперь в них хлюпает.
Машина уезжает.
С ненавистью смотрю ей вслед.
Медленно, очень медленно, сжимаю кулак. Поднимаю его вверх. Трясущаяся рука, мокрый рукав, размазанная по лицу вода.
— Спасибо! — кричу вслед негодяю. — Огромное спасибо!
Голос срывается. Я не ору — я плачу. Прямо там, на обочине, под серым небом, с кулаком, угрожающим в пустоту.
Плачу от злости. От бессилия. От того, что сегодня, кажется, весь мир решил надо мной поиздеваться.
И тут… «Мерседес» сдаёт назад.
Вижу, как загораются задние фары. Машина медленно, осторожно пятится, втискиваясь в карман рядом со мной.
Окно опускается.
Мужчина за рулём смотрит на меня.
Лет сорок. Может, сорок два. Тёмные волосы, на висках седина. Лицо усталое, с тенями под глазами, с морщинками у губ. Но глаза светлые. Серые или голубые — в этом свете не разобрать.
— Я идиот, — говорит он. — Простите. Садитесь.
Смотрю на него ошарашенно. На салон — кожа, дерево, запах дорогого мужского парфюма. На свою мокрую юбку, с которой на асфальт стекает вода пополам с московской грязью.
— Вдруг вы маньяк? — выдумываю причину отказаться.
Глупо. Смешно. Я стою в луже, похожая на утопленницу.Ко мне не приедеттакси.Я только что узнала, что муж мне изменяет.И шучу про маньяков!
Он смотрит на меня. Долго. Цепко. Так, что хочется отвести взгляд — и невозможно.
— Маньяки, — говорит он, — обычно не извиняются.
Парирую посиневшими от холода губами:
— Может, вы маньяк с хорошими манерами.
Он лезет в бардачок. Достаёт красную книжечку, протягивает в окно.
— Поляков Кирилл Эдуардович, помощник прокурора. Маньяков ловлю. В рабочее время, между прочим.
Смотрю на удостоверение. Фотография, печать, подпись. Всё по-настоящему. Бурчу:
— А не сидите в кабинете с кофе?
Жёсткие губы растягиваются, являя на свет белоснежные тридцать два зуба.
— Сижу. Но сегодня, видите ли, четырнадцатое февраля. День, когда даже маньяки отдыхают, а прокуроры работают за двоих.
