Я не улыбаюсь.
Он смотрит на меня. Перестаёт шутить. В его глазах что-то меняется — усталость остаётся, но насмешка уходит.
— Садитесь, — говорит он тихо. — Пожалуйста, не дайте умереть от приступа совести, осознав степень собственной мерзости.
Я сажусь.
Салон тёплый. Пахнет зимой, кожей, спокойствием. Протягиваю руку, возвращаю удостоверение. Наши пальцы на секундусоприкасаются.
— Куда? — спрашивает он.
Я называю адрес.
— «Турандот», — повторяет он. — Хороший ресторан.
— Вы знаете, где это?
Он кивает.
— Бывал и не раз.
Выезжает на дорогу.
— У вас свидание? — спрашивает спокойно, будто интересуется погодой.
— У мужа.
Пауза. Я слышу, как работают дворники — вжик-вжик, вжик-вжик. Как шуршат шины по мокрому асфальту.
— Салфетки в бардачке, — говорит он, наверное с прицелом на будущее.
Я достаю. Вытираю лицо. Бумага промокает мгновенно, превращается в серый комок.
Пальто не вытереть. Бесполезно. Воспитанность бежит впереди мозга:
— Спасибо…—тому, кто превратил меня в мокрую крицу.
Пожимает плечами.
— Не за что.—Наверное, впервые встречает такую идиотку.
А я продолжаю юморить от нервов:
— Вы всегда подбираете мокрых женщин на дороге?
— Только в День всех влюблённых.— Давит улыбку.
— Значит, вам сегодня везёт на мокрых женщин.
Тут не поспоришь. Согласно кивает.
— Значит, везёт.
Я смотрю в окно.
Москва — серая, мокрая, чужая. Я живу в столице двадцать лет. Вырастила здесь дочь, купила квартиру, построила карьеру — какую смогла. Я думала, этот город мой.
Сегодня он впервые кажется мне враждебным.
— Остановите здесь.
— Здесь нельзя.
Настаиваю:
— Остановите.
Он паркуется через несколько метров, в кармане за светофором. Напротив — стеклянные двери, швейцар в длинном пальто, огни.
«Турандот».
Глава 3
Я смотрю на стеклянные двери «Турандот» и не могу заставить себя выдохнуть.
Воздух застрял в горле — тёплый, колючий, ненужный. Я сижу в чужой машине, в мокром пальто, с мокрыми волосами. Смотрю, как швейцар в длинном пальто придерживает тяжёлую дверь перед моим мужем. И хочу умереть.
Роман выходит первым.
Свободная, расслабленная походка. Он не смотрит под ноги, не хмурится, руки в карманах. Хочу увидеть, сжаты ли в кулаки его пальцы. Он вообще редко суетится — слишком дорого одет для суетливых жестов. Но сейчас он другой, чем утром. Он легче. Моложе. Счастливее.
Я давно не видела его таким.
Смотрю, как Роман оборачивается и протягивает руку в стеклянную дверь.
Она выходит следом.
— Она? — тихо спрашивает Кирилл.
Я не отвечаю.
Девушка. Нет — девочка. Совсем юная, тонкая, в бежевом пальто, которое сидит на ней так, будто его шили по меркам голливудской звезды. Светлые волосы рассыпаны по плечам, на губах — прозрачный блеск, в глазах — уверенность женщины, знающей себе цену.
В её руках — тюльпаны.
Алые. Яркие, хищные, неприлично дорогие для февраля. Она держит их как трофей.
Роман кладёт руку ей на талию.
Не на плечо. Не на локоть. На талию — туда, где бежевый кашемир перетянут тонким ремешком. Пальцы ложатся привычно, собственнически. Он притягивает её к себе, что-то шепчет на ухо. Она смеётся, запрокидывая голову, и я вижу её шею — гладкую, молодую, без единой морщинки.
Моей шее тридцать семь. Я знаю каждую складочку у ключиц, каждую тонкую линию, которая появляется, когда я поворачиваю голову. Я ненавижу своё отражение по утрам.
Она не ненавидит. Ей не за что ненавидеть.
— Маша, — голос Кирилла врывается в этот кошмар. — Вы слышите меня?
Не слышу. Я слышу только, как кровь шумит в ушах — глухо, ровно, как прибой перед штормом.
Роман поднимает голову.
Его взгляд скользит по парковке — равнодушно, рассеянно. Секунда. Две. Он смотрит прямо на «Мерседес».
Прямо на меня.
Я не думаю. Я вообще не соображаю. Моё тело действует быстрее мозга — хватаю Кирилла за отворот пальто, дёргаю на себя и впиваюсь в его губы.
Это не поцелуй, а паника, крик разбитой души, у которого нет звука. Желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимой — и, если для этого нужно слиться с чужим мужчиной в единое целое, я сольюсь.
Кирилл замирает.
Я чувствую, как его губы — тёплые, сухие, чуть обветренные — застывают под моими. Одна секунда. Две.
А потом он отвечает.
Его рука ложится мне на затылок — не требовательно, не нагло. Осторожно. Будто я стеклянная. Будто он боится, что я разобьюсь.
Большим пальцем он гладит мою скулу. Чуть заметно, едва касаясь.
Это длится три секунды. Может, пять. Я перестаю дышать.
И отрываюсь первой.
— Простите, — выдыхаю. — Боже, простите! Я не хотела. То есть хотела, но не… Он смотрел. Муж. Мой муж. Я не знала, что делать. Простите.
Я тараторю, слова налетают друг на друга, разбиваются, падают. Я чувствую, как горят щёки. Как дрожат губы.
Кирилл смотрит на меня.
В его глазах — шторм. Но он держит его под контролем, как держат собаку на коротком поводке.
— Не извиняйтесь, — говорит чуть хриплым голосом. — Я активно подыгрывал.
Я сглатываю.
— Это… профессиональное?
— Личное. Профессиональное — допросы с пристрастием. Это другое.
Он вымученно улыбается.
Отворачиваюсь к окну. Роман уже открывает перед девушкой дверь «Лексуса». Усаживает её. Захлопывает.
Он не открывает передо мной дверь машины. Говорил: «Ты не барышня из позапрошлого века».
— Хотите зайти? — спрашивает Кирилл, прорываясь голосом через слой моих мыслей.
— Куда?— Хмурюсь, не соображая, что он имеет в виду.
— В ресторан. Посмотреть, что там внутри. У меня отличная зрительная память. Найду их столик, поговорю с официантами.
Я смотрю на него.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно.
— Зачем вам это?
Он пожимает плечами. Жест — будничный, лёгкий.
— Скучно. Маньяки в этом году подводят — ни одного приличного за последний месяц. Тренирую детективные навыки на гражданских.
— Я не гражданская. Я лаборантка.
— Лаборантки — тоже граждане.
Я смотрю на стеклянные двери. Там, внутри, ещё остался воздух, которым дышала та девочка. Ещё не выветрились духи, которыми она душилась. Ещё стоит на столике ваза из-под тюльпанов. Тошнит при одной мысли, что всё это обрушится на меня.
— Нет, — трясу головой. — Не могу.
Кирилл кивает. Не спорит. Не уговаривает.
— Тогда ловлю вас на слове.
— На каком?
Он улыбается.
— Как-нибудь в другой раз. Вы обещали зайти со мной в ресторан. Я запомнил.
Заводит двигатель.
Я молчу всю дорогу до дома.
