Закончили!
А теперь переходим к первому упражнению.
Исходное положение: ноги на ширине плеч, руки вдоль туловища.
Начинаем... И-и-и раз! Два! Три! Четыре!»
– Дорого-ой! Пора вставать… – донёсся до меня мягкий, но требовательный, с хорошо знакомыми мне командными нотками голос матери. – Дорого-ой!
– Встаю, ма…
– Ма?
Чёрт! Штирлиц так никогда не был близок к провалу…
– Чего это ты о матери вспомнил, Соколов? Уже к маменьке захотел? – фыркнул язвительный женский голосок.
– Да я что… Я ничего… – пробормотал я из-под одеяла, пытаясь вспомнить всё, что было вчера.
А вчера у нас была свадьба…
А эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала…
Чёрт! Вчера я женился на своей матери… Вернее, не я, а отец, но от этого было ничуть не легче… И напился в стельку, пытаясь избежать первой брачной ночи, хотя обычно я больше бутылки пива за вечер не выпиваю, да и то только с друзьями или в хорошей компании. Но не вчера… Вчера пришлось, иначе я бы точно всё это не вывез…
– Андрюш! Ну правда! Вставай. Опоздаешь ведь на работу…
– Да встаю я, встаю…
Дерьмо!
Может мне всё это приснилось?
Я осторожно высунулся из-под одеяла, приподнялся на локтях, приоткрыл один глаз, обвёл мутным взглядом самую обычную общажную комнату, её скромный мебельный гарнитур и зелёную крону каштана за самым обычным окном в деревянной раме, и снова закрыл глаз… Не приснилось. Почему-то, я так и думал…
– Андрей!
– Да встаю я, вста… Ох ты ж сука! – я растерянно замер с поднятыми над головой руками, стараясь не шевелиться, не делать резких движений и пытаясь не вызвать у запрыгнувшего на кровать монстра желание откусить мне какой-нибудь жизненно важный орган.
– Кобель, вообще-то! – хихикнула Марина, словно выдав наконец давно заготовленную шуточку.
Это я уже и так понял, что кобель… Это прекрасно было заметно невооружённым взглядом.
Немец... Прямо передо мной стоял самый настоящий, натуральный немец, вернее, немецкая овчарка с густой серо-чёрной шерстью, бугрящимися и перекатывающимися под ней мышцами и огромной чёрной пастью, усеянной хищными клыками… Хотя, нет. Кажется, немцы должны быть поменьше. Этот монстр явно относился к породе восточно-европейцев – на голову выше, с широкой грудной клеткой, длинными мощными лапами и суровым взглядом голодного волка.
Пёс внимательно посмотрел на меня, резко подался вперёд, заставив меня зажмуриться и приготовиться к самому худшему варианту, наступил огромной лапой на грудь, вдавив меня в матрас, и обдал моё лицо горячим влажным дыханием. А через секунду я почувствовал у себя на лице его влажный, пахнущий котлетами язык…
– Туман, оставь хозяина в покое! Ему и так не очень хорошо после вчерашнего… –донёсся до нас с псом голос хозяйки маленькой общажной комнатки.
Пёс нехотя отстранился, сел на задницу и ещё раз внимательно посмотрел на меня, склонив голову на бок и словно догадываясь о чём-то, что могли знать только я и он. Недовольно рыкнул, развернулся и послушно спрыгнул с кровати, прошёлся по комнате и упал на коврик у двери, свернувшись калачиком и спрятав нос под правой задней лапой…
– С твоей собакой я, кстати, уже погуляла. Можешь не благодарить.
– Спасибо! – зачем-то всё равно буркнул я.
У отца была собака? Я не знал об этом… Туман. Забавная кличка...
– Держи аспирин… – остановилась напротив кровати Марина, в коротком домашнем халатике, протянув мне таблетку и стакан с водой. – Головка, небось, бо-бо после вчерашнего?
– Угу, – буркнул я, проглотил таблетку, запил водой и вернул стакан ма… чёрт! Марине!
Голова и правда трещала, словно по ней прошлись молотом и наковальней…
Я проводил девушку взглядом и торопливо заглянул под одеяло. Трусы и носки на месте… Хотя, с носками – бог с ними! Главное – трусы!
– У нас… между нами было что-то сегодня ночью? – всё же озвучил я давно вертящийся на языке вопрос.
– Было… – вздохнула блондинка, распрямляя на столешнице стоящего у окна стола белоснежную скатерть и старательно разглаживая на ней упрямые и никак не желающие сдаваться складочки. – Храп твой был, Соколов! И перегар, от которого хоть топор вешай. Ты профукал свою первую брачную ночь… Иди уже в душ и собирайся на работу – не беси меня!
– На работу? А сегодня не выходной? Второе мая, так-то.
– У тебя? У тебя вообще бывают выходные? – усмехнулась ма… Марина.
– Понятно… Ладно… А какой сегодня вообще день недели?
– С утра была пятница.
– Понятно…
– Что тебе понятно, Соколов? – нахмурилась девушка, кинув в мою сторону недовольный взгляд.
– Что сегодня пятница и нужно идти на работу… – вздохнул я.
– А то, что не нужно напиваться на свадьбе и вести себя как полный идиот тебе не понятно? Или что нужно исполнять свой супружеский долг, а не заставлять жену тащить тебя на себе на второй этаж дома? Я, вообще-то, не за алкаша подзаборного замуж выходила!
– Это тоже понятно, – снова вздохнул я. – Прости, ма… ма… Марин…
Я поднялся с кровати, задумчиво потёр затылок и растерянно огляделся по сторонам…
– Полотенце и гель дашь?
– Гель? Какой гель? – недоумённо наморщила лоб блондинка.
– Ну… Мыло и шампунь.
– А! А почему гель? Что за странное название?
– Да так… Ляпнул просто. Не подумавши… – вздохнул я.
– На полке возьми, – указала она взглядом в сторону шкафа у двери, прикрытого обычной шторкой, служившей одновременно и дверью этого самого шкафа, и эдаким смелым, креативным декоративным дизайнерским решением. – Иди уже, а я пока завтрак сварганю…
Я молча кивнул, подошёл к шкафу, отодвинул в сторону цветастую шторку, быстро пробежался взглядом по содержимому, заметил несколько упаковок спичек, рулоны туалетной бумаги, залежи ароматного мыла, мочалки, коробку с гвоздями, молоток, плоскогубцы, квадратные жестяные баночки в горошек с приправами, орехоколку и открывашку, взял с верхней полки свежее полотенце, кусок мыла, сунул ноги во вьетнамки, стоящие тут же на полу, и вышел из квартиры. Задумчиво замер с обратной стороны двери, глянув по очереди сначала налево, затем направо и оценив длинный пустой коридор общежития с потёртым от времени линолеумом с проплешинами на полу, покрашенными до высоты человеческого роста зелёной краской стенами и рядами одинаковых фанерных дверей по обе стороны, и тяжело вздохнул…
Интересно, где здесь может быть душевая? Ладно. Разберёмся… И двинулся налево по коридору…
Душевая нашлась аж на первом этаже здания. Большое, длинное помещение с узкими окошками под самым потолком, закрашенными белой масляной краской, жёлтые лампочки, болтающиеся на длинных проводах, советский кафель, отколотый в некоторых местах, два десятка кабинок без дверей, разделённых между собой обычными каменными перегородками, звук капающей воды, клубы пара, потёки ржавчины, запах плесени, влажного бетона и хлорки…
Я на секунду замер на проходе, вчитываясь в висевший прямо на двери простой тетрадный лист с расписанием «Банные дни: Комната 12 – понедельник, среда, 18:30. Комната 14 – вторник, пятница, 19:00. Комната 15…», исписанный прилежным женским почерком, хмыкнул и шагнул внутрь душевой.
Скинул семейные трусы и носки на деревянную лавку у стены и направился в первую с края кабинку. Крутанул вентиль, спустил холодную воду и встал под падающие с потолка горячие струи, зажмурив от удовольствия глаза и подставив макушку под поток воды…
Из душевой я вышел минут через десять. Поднялся на свой второй этаж, вернулся в наше маленькое уютное семейное гнёздышко, уселся за стол и уставился в окно, задумчиво побарабанив пальцами по столешнице…
Мама… Чёрт! Марина вернулась через минуту. Открыла дверь ногой, преодолела разделяющее нас расстояние, поставила передо мной на стол доску, на доску горячую сковородку со скворчащей яичницей, рядом кружку с крепким грузинским чаем, два ломтика серого хлеба и коротко бросила:
– Ешь быстрее, мне нужно сковороду вернуть на кухню, пока наши горячо любимые соседки вой не подняли. Снова… – добавила она и улыбнулась.
– А ты?
– А я уже перекусила на кухне, пока готовила. Муж… – покачала она головой и улыбнулась. – Смешно. До сих пор не могу привыкнуть, что ты мой муж…
Марина отодвинула стул, уселась напротив меня, поставила локти на стол, опёрлась подбородком на ладони и с умилением принялась наблюдать за мной и тем, как в моём рту исчезает горячая яичница…
– Сюда бы сальца, зелёного лучка и помидорчиков… – мечтательно протянул я, вымакивая хлеб в яичном желтке.
– Ого! Да ты у нас буржуй, Соколов! Где я тебе сальцо и помидоры возьму? Ладно ещё сало… А помидоры только через пару месяцев пойдут…
– Угу… – буркнул я, увлёкшись поглощением еды. Чёрт! А вкусно, хоть немного и пересолено…
Я быстро позавтракал, тщательно вымакал хлебом всё масло и жирок со сковородки, запил всё это сладким чаем и поднялся из-за стола.
– Спасибо! Было вкусно… – поблагодарил я свою…
Да мать вашу! Как мне её называть? Мама? Ей всего двадцать пять, до мамы такого бугая, как я, она явно не дотягивает. Да и вообще, она мне скорее в дочери годится, а не в матери… Сраный парадокс! Ладно, разберёмся как-нибудь…
– Марин… А форма моя где?
– Ты что, на парад собрался? – удивлённо глянула на меня снизу вверх блондинка.
– В смысле?
– Ну, ты же форму только на торжественные построения надеваешь. Ну или когда начальство из Москвы приезжает.
– Да? А, ну да… – «вспомнил» я.
– Одежда твоя в шифоньере, я погладила.
– Спасибо! – поблагодарил я, двинувшись в сторону старого, массивного двухметрового шкафа у противоположной стены.
– И это… – окликнула меня в спину Марина.
– Да? – не оборачиваясь, пробормотал я, со скрипом распахнув тяжёлые дверки шкафа и заглянув внутрь.
– Сегодня не задерживайся на этой своей работе… У нас с тобой одно незаконченное дело осталось, Соколов… – пробормотала мне на ухо прильнувшая ко мне сзади и запустившая мне ладонь в семейные трусы девушка.
– Угу… Оу! Ма… Марин! – отпрянул я в сторону, ударившись спиной о раскрытую дверку шкафа и едва не вывернув её из латунных петель. – Ты что делаешь?!
– А что? – лукаво улыбнулась она. – Я твоя законная жена, муж! Имею право!
– Да, но… – красноречиво возразил я. – Но… – и тут же привёл ещё один убойный аргумент, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба. – Но…
– Может успеем пошалить? – сделала блондинка шаг в мою сторону. – Опоздаешь чуть на службу… Никто даже не заметит, тем более, у тебя и повод есть – ты вчера женился…
– Нет! – сделал я ровно такой же шаг назад, уперевшись спиной в стену и чувствуя, как попал в засаду.
– Ну как хочешь… – пожала девушка плечами и недовольно фыркнула. – Тогда вечером – как штык! – ткнула она в мою грудь тоненьким женским указательным пальчиком. – Будь дома!
– Буду! – честно пообещал я.
Хотя, если честно, в таком прижатом к стене состоянии я готов был пообещать что угодно, лишь бы мне дали возможность надеть штаны и покинуть эту светлую и, чего греха таить, симпатичную комнату в общаге…
– Ма… Марин… – проблеял я, снова получив доступ к шифоньеру, принявшись рыться в нём в поисках мужских вещей и с опаской поглядывая на мельтешащую у меня за спиной девушку. – А на каком маршруте мне до отделения добраться?
– Соколов… – скептически хмыкнула блондинка. – Я вот смотрю на тебя и не пойму… Ты правда дурачок или придуриваешься? И когда ты заикаться стал?
– Я не заикаюсь!
– Заикаешься! Ма-Ма-Марин! – перекривляла она меня густым мужским басом.
– Да просто выпил лишнего вчера… – сознался я.
– Понятно… На четырнадцатом автобусе. Остановка – «Центральный рынок». Как маленький, честное слово… Дорогу до отделения сам найдёшь, или за ручку отвести? – скептически хмыкнула Марина.
– Сам, – насупился я.
Уж отделение я точно сам найду. То, что мой папашка работает в легендарном здании УВД на Гуртьева, 21 – я знал прекрасно. Оно как раз находится в десяти минутах ходьбы от рынка, если срезать через Тургеневский мост. Я там хоть и не служил, но пару раз по службе бывал, так что найти его проблем не будет…
– Чувствую, я ещё пожалею, что связала свою жизнь с тобой, – вздохнула блондинка. – И как вас таких вообще берут в милицию, раз вы даже номер автобуса уже год не можете запомнить?
– Да вот так и берут, – вздохнул я в ответ, найдя наконец в бездонном шифоньере отцовские брюки, рубашку и коричневый пиджак. – Там главное десять раз на турнике подтянуться и двадцать раз от земли отжаться…
– А если больше подтянуться? – с хитринкой поинтересовалась Марина.
– Ну… Если двадцать раз подтянуться, то сразу старшего лейтенанта дадут.
– А если тридцать?
