Дарина Ромм "Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло!"

Так никого и не встретив, я добрела до двери, за которой меня осматривал суетливый целитель. Подумала, подумала и прижалась к ней ухом.

Сначала ничего не услышала, но потом уловила шорох и звук, словно в комнате кто-то от души хлопнул дверкой шкафа. Следом послышалось неразборчивая, но эмоциональная ругань. Я поставила поднос на пол и осторожно-осторожно потянула за ручку. Дверь неслышно приоткрылась, и я прильнула глазом к образовавшейся щели.

Открывшаяся картина меня совсем не порадовала – целитель явно готовился к побегу. Метался по кабинету, выгребал из шкафчиков какие-то склянки и кожаные папки. При этом громким шепотом приговаривал: «Быстрее, быстрее, Громурус! Убирайся отсюда, старый дурак, пока тебя не схватили за задницу!».

Лицо у лекаря было перекошено от страха, а руки дрожали так сильно, что пару раз папки из них выпадали на пол. Он их с ругательствами поднимал, закидывал в стоявший в центре кабинета сундук и снова бросался к шкафам. Вытаскивал протестующе звякающие пузырьки и зашвыривал их вслед за папками. Надо же, не боится, что разобьёт! Или стекло зачарованное?

А вот сейчас и спросим!

Стараясь не шуметь, я дождалась, пока целитель повернётся ко мне спиной. Распахнула дверь и с громким «Бу-у!» выпрыгнула на середину комнаты.

Ой-й-й! Ну что я за дура! Кто же так психологически воздействует на ценных свидетелей?!

От моего «бу» мужик вскрикнул. С места подпрыгнул на полметра вверх, в полете схватился за сердце, с грохотом обвалился на пол и затих. Э-э-э, я что, до инфаркта его довела?!

Перепуганная не хуже жертвы своего идиотизма, я кинулась к лежащему на полу телу. Плюхнулась возле него на колени и прижалась ухом к тощей груди. Несколько секунд с ужасом слышала только грохот собственного сердца в ушах. Но потом уловила негромкий, но вполне ритмичный стук в груди целителя. Фу-у-у, живой!

Я выпрямилась, отдышалась и легонько похлопала товарища по щеке:

— Эй, дружок, открывай глазки. Давай, давай, приходи в себя, допрашивать тебя буду.

Мужичок долго не подавал признаков жизни, но потом белёсые ресницы задрожали, кадык на тощей шее дёрнулся, и целитель открыл глаза. Секунду таращился на меня и снова зажмурился.

Пробормотал:

— Уйди, мучительница! — Резко сел, едва не заехав мне по носу плечом, и уставился перед собой немигающим взглядом.

— Куда собрался, милый? Сбежать решил? — Я так и сидела на полу, сложив ноги по-турецки. Не потому, что мне было удобно, просто сил подняться не было.

Вместо ответа целитель зажал ладонями уши. Начал раскачиваться из стороны в сторону и что-то бубнить. Я прислушалась и ничего не разобрала – язык был явно мне не знаком.

— Послушай, дружок, — я ещё раз подёргала его за рукав, привлекая внимание к себе, и тут он одним движением вскочил на ноги. Обернулся ко мне и закричал трагичным шёпотом, кривя рот набок:

— Аполлинария, сколько ты будешь издеваться надо мной! Я сделал тебе всё, что ты хотела!

— Не всё. За тобой должок! — произнесла я сурово и назидательно подняла указательный палец. Покачала им из стороны в сторону и провыла, не хуже колодезного чудища из какой-то сказки моего детства: — Должо-ок!

— Не могу я изготовить нужное тебе зелье! Не могу! Я старался, ты же знаешь! Мне казалось, что последняя попытка была удачной – все ингредиенты вступили в связь точно, как было написано в книге! Но раз ты здесь, значит, зелье не сработало, и я не знаю, что ещё тебе от меня надо, — заистерил целитель пуще прежнего. — А теперь тут драконы! Много! Вынюхивают! Я знаю, они пришли за тобой. Тебя скоро арестуют, Аполлинария. И меня тоже! Но ты обещала, что оставишь меня в покое. Обещала! Обещала!

Выкрикнув еще пару раз своё «обещала», мужчинка вдруг отпрыгнул от меня. Схватил валяющийся на полу кожаный мешок и, подвывая, ринулся к двери.

— Стой! — завопила я и попыталась схватить его за полу целительской хламиды. Но куда там – только пальцы о жёсткую ткань ободрала, а удержать не смогла.

Несколько секунд прислушивалась к удаляющемуся по коридору топоту, а потом всё стихло. Я ещё посидела на полу, ошарашенно перебирая в уме услышанное от целителя. Затем кряхтя встала и заглянула в раскрытый сундук. Там лежали какие-то бумаги и те самые пузырьки вперемешку с кожаными папками из шкафов. Между ними виднелись какие-то тряпки. Я потянула одну за краешек и вытащила на свет не очень чистые мужские портки. Брезгливо бросила их обратно и вышла из комнаты.

В коридоре подняла с пола поднос с грязными тарелками и отправилась дальше искать кухню или другое помещение, где могут быть люди. Что-то мне подсказывало, что целителя я больше не увижу, а значит, и делать мне в лазарете теперь нечего. Надо перебираться в общую спальню – или где там жила пансионерка Аполлинария Милославич? – и добывать информацию из других источников.

Главное – нужно поскорее понять, во что меня втянула моя предшественница – слова целителя про арест мне ужасно не понравились.

16

— Милославич? Аполлинария, чего бродишь по лазарету? Ты в палате должна быть, — окликнул меня женский голос. Я живо обернулась и встретилась с внимательным взглядом женщины, одетой в похожий на рясу балахон.

— Вот, ищу, куда грязную посуду девать? — я приподняла поднос и заулыбалась, демонстрируя дружелюбие и сердечность. Все в полном соответствии с заветами интернет-курсов по успешным коммуникациям!

Ага, сердечность...

От моей улыбки женщина дёрнулась, словно её током укусило, и начала пятиться. Забормотала, показывая рукой куда-то вдоль коридора:

— Там поставь и ложись скорее в кровать. Вдруг опять в обморок упадёшь из-за снижения магорезерва, а мне прилетит нагоняй от лекаря Громуруса.

«Не прилетит», — подумала я и шагнула к тётеньке поближе. Правда, улыбаться, от греха подальше, перестала.

— Вы не беспокойтесь, я себя отлично чувствую. Вы не могли бы выписать меня из этой лечебницы? Я хочу в спальню: к девочкам, к урокам, к интересному общению, — произнесла как можно дружелюбнее.

Женщина распахнула глаза и уставилась на меня, как на чудо-юдо.

«Ты ли это, Милославич?» — явственно читалось в её глазах, но вслух она сказала:

— Как целитель скажет выписывать тебя, так и пойдёшь в корпус. А пока ложись, давай, мне из-за тебя проблемы не нужны!

— А есть тут ещё лекари, кроме Громуруса? — не отступала я.

— Так… Я ещё. Но я младший целитель и без разрешения старшего не могу выписать никого. Тем более – тебя, Милославич, — замотала женщина головой.

Вот ешкин корень, как Аполлинария застращала-то её!

— Как ваше имя, любезнейшая? — я надвинулась на женщину. Ну уж нет, ты меня отсюда выпустишь и ещё платочком вслед помашешь! Не знаю, что со мной случилось, но после перемещения в новое тело в душе у меня словно черти поселились, подзуживая быть решительной и даже наглой.

Через полчаса в дверь моей комнаты поскребли, и на пороге нарисовалась небольшого роста темноволосая девчушка со строгим лицом. Оглядела меня, лежащую на кровати, и в ответ на мой вопросительный взгляд, сообщила:

— Меня за тобой мэтра Трюфлешнабель отправила. Сказала, помочь тебе с вещами обратно в корпус переехать, — и осуждающим тоном добавила: — Быстро ты в этот раз… Вылечилась. Обычно неделями из лазарета не вылезаешь.

Решив, что оправдываться за проделки прежней владелицы тела не обязана, я вскочила с кровати. Подхватила стопку с вещами и скомандовала девчонке:

— Пошли отсюда скорее!

Она молчком забрала у меня половину вещей и первой пошла к двери.

— Послушай… — позвала я, когда мы вышли в коридор, и с языка само сорвалось новое имя — … послушай, Женезин. А что мэтра Трюфель… тьфу ты, язык сломаешь! В общем, что она сказала, когда тебя за мной отправляла?

— Сказала, что ты здорова и хочешь вернуться в спальню – ей так из лазарета сообщили, — поморщившись, нехотя ответила девчушка. И сухо добавила: – Она жутко зла на тебя – это ведь из-за твоей очередной болезни завтрашние смотрины перенесли. А мэтра специально из отпуска раньше времени вернулась: хотела сама брачные пробы провести и перед королевой выслужиться. Теперь и отпуск у неё испорчен, и смотрин ещё неделю ждать, и королева недовольна. В общем, получишь ты от нашей грымзы, Аполлинария!

Хм, кого здесь не любят больше: меня или мэтру Шнобель? И что еще за «брачные пробы»?

Дальше мы шли молча. Лишь дойдя до крайней розово-белой казармы, Женезин снова заговорила:

— Камилла сказала, что ты головой сильно ударилась и многое не помнишь, Аполлинария. Это правда?

— Угу. Так шарахнулась, что половину своей жизни забыла. Про пансион вообще почти всё из головы вышибло. Как кого зовут, и то не знаю, представляешь? Только тех девочек, кто мне нравился, хорошо помню: тебя, Камиллу, Терезу и ещё кое-кого. Остальные – как белые пятна для меня, — сообщила я охотно, очень надеясь, что моя маленькая лесть понравится этой недоверчивой Женезин.

Не сработало, девушка только покосилась на меня с подозрением и больше ничего не сказала. Ну ничего, вода камень точит, и моя обаяшка-натура скоро притянет к себе немалую часть сердец пансионерок. Если я со своей свекрухой Аполлинарией Прокофьевной (чтоб её бешеная крыса за пятку укусила!) столько лет умудрялась не ссориться, то наивных девчонок, годящихся мне в дочки, на раз-два сумею очаровать.

Тем более в настоящий момент меня беспокоило другое – слова лекаря Громуруса, что господа драконы явились в пансион, чтобы арестовать меня. Если мужик не соврал, то это реальная проблема. А косые взгляды в мою сторону – это ерунда, это пустяк.

Ах, как же я ошибалась! Какой была самонадеянной в этот момент! Совсем забыла, что такое большой и дружный женский серпентарий. Забыла, поэтому едва не поплатилась за это.

17

Следуя по пятам за Женезин, как утёнок за мамой-уткой, я дошла до входа в ближнюю к лазарету гламурную казарму. Табличка над дверью оповещала, что это спальный корпус выпускного класса. Ага, ещё два пункта в мою копилку информации: я старшеклассница и прекрасно читаю на местном языке.

Дверь в здание открылась с неприятным скрипом, и я замерла на пороге, рассматривая помещение. Длинная прямоугольная комната встретила меня холодным светом ламп и ещё более холодными взглядами двух десятков девиц, там обитавших.

Справа от входа тянулся ряд комнат, отгороженных друг от друга и остального помещения тонкими стенами высотой метра два. До потолка они не доходили примерно на столько же. При виде этой прелести я поморщилась: этой высоты хватит, конечно, чтобы тебя не видели снаружи, но… Ни звук движений, ни шёпот, ни кашель, ни пуканье, ни чиханье эти «стеночки» не заглушат.

Меня даже слегка передёрнуло от мысли, что кто-то может за мной подсматривать, подслушивать и быть в курсе каждого моего телодвижения. Печаль, конечно, но о приватности и личном пространстве можно забыть.

Слева от входной двери разместилась открытая общая зона с диванчиками и длинным столом, за которым сидело несколько девиц. Одна вышивала, перед некоторыми лежали раскрытые книги, двое рисовали. Еще несколько пансионерок сидели на диванчиках и болтали о своём, о девичьем. Возле кадки с чахлой пальмой стояло кресло, в котором гордо восседала пухлая румяная блондинка. Это что, местная паханша?

Очевидно, до моего прихода все были заняты делом, но сейчас дружно смотрели на меня. Почти все делали это с откровенной враждебностью. Лишь пара лиц выражала сдержанное любопытство, а одна смугленькая девочка даже робко мне улыбнулась. Хм, здесь есть кто-то, кто симпатизирует Аполлинарии?!

— Не стой столбом. — Женезин пошла вперёд и бросила мне через плечо: — Иди быстрее в свою келью: раскладывай вещи и готовься к вечерним занятиям.

Келью? Точно, это не пансион, а монастырь и казарма в одном флаконе!

Я последовала за брюнеточкой, чувствуя, как затылок горит под тяжёлыми взглядами одноклассниц Аполлинарии.

«Что же такого надо было натворить, чтобы вызывать такие эмоции у окружающих?» — пронеслось в голове. Но ответа, конечно же, мне никто не дал. На всякий случай я показала язык беззастенчиво глазевшей на меня девице в кресле, с удовольствием полюбовалась, как ее от этого перекосило, и пошла дальше.

К этому времени Женезин дошла до конца помещения и остановилась у двери последней из «спален».

— Всё, забирай свои вещи, Аполлинария, – задание мэтры директрисы я выполнила, помогла тебе. Дальше будь добра сама. — Девушка переложила вещи, которые несла, мне на руки и пошла прочь. Я проводила её взглядом и толкнула дверь своей комнаты, вернее, «кельи».

Да, это была настоящая монашеская келья – я такие на экскурсиях в старых городах Европы видела. Крошечное помещение размером два метра на два с половиной. Из обстановки здесь была деревянная кровать под грубым серым покрывалом. Возле изголовья стоял небольшой деревянный сундук, вероятно, для хранения личных вещей. В узеньком простенке между стеной и окном втиснулся платяной шкаф с потрескавшимися дверками. Все! Больше в комнате не было абсолютно ничего! Ни коврика на каменном полу, ни зеркала на стене, ни столика или кресла. Даже занавесок на окнах – и тех не имелось, а наружная стена была сырой и, кажется, местами покрыта плесенью.

Ё-моё, верните меня в лазарет, пожалуйста! Да по сравнению с этой кельей больничная палата выглядела люксом в премиум-отеле! Понятно теперь, почему Аполлинария без конца притворялась больной и удирала туда.

Сгрудив принесенные вещи на кровать, я выглянула в окно. Увы, но ничего примечательного там не обнаружила: все те же идеальные кусты и ровные дорожки. Открыла сундук, полюбовалась на абсолютную пустоту внутри и захлопнула крышку. Распахнула дверцы шкафа, изучила висящие на плечиках аж три платья похожих фасонов и расцветок.

Перебрала тощую стопочку нижнего белья на полках. Оглядела стоя?щие на дне шкафа две пары туфель в тон платьям и присела на кровать. Провела рукой по колючему покрывалу – что же, теперь это моя реальность. Хочешь – не хочешь, надо привыкать…

За тонкой стенкой послышалось шуршание, и девичий голос тихо, но отчетливо прошипел:

— Видели, Аполлинария вернулась?!

— На этот раз как-то быстро. Обычно мы хотя бы неделю от неё отдыхали, — ответил ей не менее ядовитый голос.

— Говорит, она ударилась головой и ничего не помнит. Но я уверена, что врёт! Во всяком случае, мое имя она вспомнила, — а это уже недоверчивая брюнеточка Женезин говорит…

18

«Серпентарий – такой серпентарий», — покачала я головой. Еще раз провела ладонью по колючему покрывалу – прелесть, а не ткань для комнаты юной девушки! Легла на кровать и уныло уставилась в покрытый жёлтыми подтёками и следами плесени потолок.

Печаль, настоящая печаль. И это заведение считается хорошим?! Сама королева Лукрелия – его патронесса?! Представляю, какие кошмарики ждали бы меня в обычном пансионе, или, не дай бог, в каком-нибудь работном доме. И ведь выйти отсюда можно только женой дракона, как я поняла из слов Камиллы… Два раза грусть, плюс печаль и тоска!

Я ещё полежала, но долго предаваться унынию не вышло. Живот предательски заурчал, напоминая, что время обеда прошло давно, а у моего организма явное истощение, и ему требуется регулярное и обильное питание.

Решив, что хуже уже не будет, я поднялась с кровати. Отворила дверь своей кельи и осторожно высунула нос в общее пространство, гудящее взволнованными девичьими голосами. Похоже, что-то важное обсуждают...

При моём появлении разговоры моментально стихли. Десяток пар глаз уставился на меня с такой ненавистью, что по спине побежали неприятные мурашки. В ответ я изобразила лучезарную улыбку и тут заметила на общем столе вазу с какими-то ярко-синими фруктами. А может быть, овощами или десертом – не знаю. Но это точно было что-то съедобное: одна из девочек как раз с явным удовольствием надкусывала синий шарик.

Улыбаясь ещё шире, я подошла к столу и потянулась к вазе. Чья-то рука тут же отодвинула её в сторону, а с «трона» у пальмы поднялась та самая блонда-паханша.

Дева оказалась довольно высокого роста и широкоплечая. К тому же у неё была царственная осанка и внушительного размера грудь, делавшие её фигуру визуально ещё крупнее. Круглое румяное лицо с аккуратным носиком-пуговкой и большими светло-голубыми глазами искажала гримаса недовольства. Пухлый рот был сердито сжат, брови нахмурены.

— Что, Милославич, наголодалась в лазарете? Решила перекусить в приличной компании? — А вот голос у неё оказался высокий и пронзительный, вообще не подходящий к такой монументальной внешности.

— Поесть хотела… — ответила я настороженно – девушка выглядела весьма агрессивной и надвигалась на меня, словно трактор на гору силоса.

На всякий случай я начала отступать к своей двери – ну его, лучше потерплю до ужина, чем в свару ввязываться. Тем более, плечом к плечу с блондой встала парочка таких же крепышек, только ростом пониже. И выражение лиц у них было весьма недоброе.

— «Я… я…» — передразнила меня другая девушка, высокая и костлявая блондинка с носатым хищным лицом, вставая с дивана и блокируя мне путь к отступлению. — Мы всё знаем! Из-за тебя отложили смотрины для принца Саргана! Из-за твоего нытья и симуляций!

Имя «Сарган» сработало как красная тряпка на быка. Лицо крупнотелой паханши побагровело от ярости.

— Да! — взвизгнула она, сжимая пухлые немалых размеров кулаки. — Я готовилась к ним два года! Два года диет и дополнительных уроков танцев, этикета, музыки и поэзии! А ты, мерзкая никому не нужная выскочка, которую Артефакт выбрал по ошибке, всё испортила! Теперь из-за тебя все пострадаем! Мэтра Трюфлешнабель в ярости, потому что Её Величество королева Лукрелия жутко недовольна! Из-за тебя класс всю неделю будут гонять на прополку огорода и мытьё купален после младших классов!

«Как же тебя зовут?» — спросила я девицу мысленно. В голове тут же щелкнуло, и откуда-то пришёл ответ:

«Элоди Марник. Сиротка из соседнего королевства, дочь погибшего на войне герцога. Артефакт выбрал её для смотрин принца самой первой. После этого Элоди три дня прыгала и визжала от восторга, уверенная, что станет принцессой». Получается, Аполлинария Милославич стала той самой гадиной, которая перебежала дорогу её свадебному кортежу?

— Мне правда было плохо! Я ударилась головой и... — попыталась я надавить на жалость, но мои слова потонули в громком гуле негодования. К этому моменту меня окружило плотным кольцом не меньше десятка девиц. И ни на одном лице я не заметила хоть капли доброжелательности в свой адрес.

— Врёшь! — прошипела Элоди и, сделав стремительный выпад, с силой толкнула меня в грудь.

Рука у неё оказалась весьма тяжелой – меня буквально отбросило назад. Стоявшие за моей спиной девицы ловко отскочили в стороны, и я, не встретив никакого препятствия, отлетела к стене. Впечаталась в неё и с силой приложилась виском об косяк собственной двери.