Я вернулся к монитору. Она уже не плакала. Читала Пастернака, привалившись к полке. Рыжий дремал на ее бедре, положив башку ей на колено, и от этой картинки - от рыжего меха на ее джинсах, от ее руки, рассеянно чешущей его за больным ухом, - я почувствовал то, что не чувствовал никогда, ни разу за сорок лет: зависть. Не к человеку - к коту. К шестикилограммовому рыжему засранцу, который лежал на ее коленях, и ему было тепло, и его гладили, и он урчал, и ему было наплевать на замки и условия, и на двенадцать лет, и на серую мораль, - ему было наплевать на все, кроме ее руки на его ухе.
Я хотел быть этим котом. Конкретно, буквально, физически - хотел лежать башкой на ее бедре, и чувствовать ее пальцы на своей голове, и урчать, и быть прощенным не за что-то - а просто так, безусловно, как прощают котов: за то, что есть.
Телефон. Артур.
— Документы по Камилову. Первый пакет. Отвези в загородный дом. На стол в библиотеке.
— Сегодня?
— Сейчас. И, Артур - купи кошачьи витамины. У Рыжего ухо чешется.
Пауза. Долгая. Артуровская.
— Будет сделано.
Я положил трубку. Посмотрел на экран - она читала, кот спал, снег шел.
И между мной и этой картинкой - сорок минут по объездной, двенадцать камер, одна капля на щеке и целая жизнь, которую я прожил неправильно.
Но - жил. Впервые - не функционировал, не контролировал, не выстраивал. Жил.
Больно. Тесно. Невыносимо.
Но - живой.
Глава 11
«Привычка - самый тихий яд. Его не чувствуешь. Он не горчит, не жжет, не обжигает. Он просто - входит. Каплями. Каждый день. И однажды ты просыпаешься, и понимаешь: ты отравлена. И противоядие - то же самое, что тебя отравило».
Неделя.
Семь дней, которые упали на дно моей жизни, как камни в колодец, - один за другим, глухо, тяжело, без эха, - и я считала их, как заключенная считает зарубки на стене: не от скуки, а от необходимости помнить, что время идет, что я здесь не навсегда, что это - временно, временно, - хотя слово «временно» с каждым днем истончалось, как ткань, которую стирают слишком часто, и сквозь него уже просвечивало другое слово, страшное, невозможное, непроизносимое: привычка.
Он установил правила в первое же утро - не приказом, не списком, не документом с подписью, а так, как устанавливают гравитацию: молча, неотменимо, фактом своего существования.
Завтрак - вместе. Каждый день, в восемь утра, на кухне. Он готовил - всегда сам, никогда не поручая Зинаиде Павловне, и в этом «сам» была не забота, а территория: кухня - его, еда - его, огонь под сковородой - его, и я, сидящая за стойкой (я так и не села за стол, и он не настаивал - молчаливое перемирие, маленькая автономия, которую он мне оставил, как оставляют воздушную подушку в камере), - я тоже была его. На время завтрака. На двадцать минут каждое утро.
Ужин - вместе. В семь вечера. Он возвращался из города - иногда раньше, иногда позже, но в семь всегда был на кухне, с засученными рукавами, с ножом в руках, с тем сосредоточенным выражением лица, которое бывает у людей, занимающихся единственным делом, приносящим покой. Я спускалась. Садилась. Ела. Молчала. Или не молчала - к четвертому дню молчание стало невыносимым для нас обоих, и мы начали разговаривать, сначала - о еде (он спрашивал, что я ем, а что нет, и я отвечала коротко, и он запоминал, и на следующий день на столе не было того, что я не ела, - и от этого запоминания, от этой педантичной, маниакальной внимательности к моим предпочтениям меня прошибало ознобом), потом - о книгах (он спросил, что я читаю, и я сказала «Пастернак», и он кивнул, и по его лицу прошла тень - быстрая, неуловимая, как облако по солнцу, - и я поняла: он знает, что я была в библиотеке, и знает, что я нашла, и это знание висело между нами, непроизнесенное, как запах пороха после выстрела).
Днем - свободна. В пределах дома и сада - забор три метра, камеры, Жора у ворот. Я могла читать (библиотека - каждый день, по несколько часов, жадно, ненасытно, с тем голодом, который не утоляется, а разрастается с каждой прочитанной страницей). Могла гулять - по саду, между берез, увязая в снегу, дыша ледяным воздухом, который пах свободой и ложью, потому что воздух за забором был таким же, но этот - ограниченный, отмеренный метрами периметра, - и каждый вдох напоминал: ты в клетке, даже если клетка красива.
Звонки - Тимуру и Лизе. По его телефону. Он слушал - я знала. Лизе говорила: «Работа, загородный дом, помощница по хозяйству». Лиза не верила. Лиза говорила: «Вер, ты бредишь, какая помощница, что за хуйня». Я отвечала: «Все нормально, Лиз, правда». И ненавидела это слово - «нормально», - Тимурово слово, слово-щит, слово-ложь, которое теперь стало моим.
Интернета - нет. Телевизора - нет. Радио - нет. Мир за забором перестал существовать - не сразу, не в один день, а постепенно, как тает лед на стекле: сначала ты видишь контуры, потом - размытые пятна, потом - ничего, только теплое стекло и твое отражение в нем. Мир стал - он. Его дом, его кухня, его библиотека, его кот, его голос, его руки, его запах - целая вселенная, сжавшаяся до размеров загородного участка, и в центре этой вселенной - он, как звезда, вокруг которой вращается все, включая меня.
Я подчинялась. Внешне - безупречно. Выходила к завтраку. Садилась. Ела - больше, чем тост: к третьему дню начала брать яйца (он не прокомментировал, но я заметила, как угол его рта дрогнул - вверх, на миллиметр, - и от этого миллиметра у меня загорелись уши). Спускалась к ужину. Говорила «спасибо». Уходила к себе.
Но внутри - я вела войну.
Считала дни. Запоминала расписание: когда он уезжает (восемь тридцать), когда возвращается (шесть - шесть тридцать), когда Жора сменяется (одиннадцать вечера, и ночной охранник - Степа - пьет, я слышала звон бутылки из сторожки). Замечала камеры - двенадцать штук, я нашла одиннадцать, двенадцатую искала. Изучала забор - три метра, бетон, гладкий, но у задней стены сада - старая яблоня, ветка перегибается через верх, и если встать на нижнюю развилку…
Не сейчас. Не пока дело Тимура - в процессе. Не пока документы приходят каждые три дня - аккуратные папки на столе в библиотеке, с закладками, с пометками (его рукой - и от каждой пометки, от каждой острой «к» и «р» на полях юридического документа, внутри что-то сжималось, потому что его почерк стал мне знакомым, как собственный пульс, и я узнавала его буквы на расстоянии, и от узнавания - ныло, тянуло, саднило).
Не сейчас.
Но я была готова. Тихий, умный противник, ведущий разведку на вражеской территории. Он думал, что дрессирует меня - я чувствовала это в его взгляде, в том, как он наблюдал за мной за ужином, с тем клиническим вниманием, с каким энтомолог наблюдает за насекомым в банке. Он ждал, что я сломаюсь. Привыкну. Размякну.
И вот в чем был ужас - в чем был настоящий, подлинный, до тошноты ужас: я привыкала.
Не к дому, не к еде, не к теплу - к нему. К его присутствию. К звуку его шагов на лестнице в шесть вечера - и к тому, как мое тело реагировало на этот звук каждый раз: пульс вверх, дыхание чаще, кожа на предплечьях покрывалась мурашками, и внизу живота разливалось тепло, вязкое, медовое, от которого хотелось сжать бедра и не разжимать.
К его рукам на кухне. К тому, как он нарезал овощи - быстро, точно, с тем ритмом, который завораживал, как завораживает метроном: тук-тук-тук, нож по доске, и его запястья двигались, и вены проступали, и предплечья напрягались, и мне приходилось отворачиваться, потому что если бы я смотрела дольше тридцати секунд - я бы забыла, зачем спустилась.
К его голосу. Он стал разговаривать больше - к пятому дню, к шестому, - не о личном, нет, о работе (отфильтрованной, я понимала), о городе, о музыке (он слушал джаз - виниловые пластинки в гостиной, и однажды вечером, спускаясь к ужину, я услышала Чета Бейкера, и его голос - не Бейкера, его, - напевал мелодию, тихо, себе под нос, и я замерла на лестнице, и стояла, и слушала, и у меня подкосились ноги, потому что он пел, этот человек, который контролировал город и держал меня взаперти, - он пел на кухне, фальшиво, еле слышно, и в этом пении была такая обнаженность, такая неприкрытая человечность, что я прижала ладонь к стене и дышала через рот, чтобы не выдать себя стоном).
К его запаху. Он был везде - в коридоре, на кухне, на полках библиотеки, в ванной (мы пользовались одной, и каждое утро, входя после него, я вдыхала пар, пропитанный его мылом, его кожей, и у меня кружилась голова, и стены плыли, и ноги разъезжались на мокром кафеле). Его запах стал частью дома - неотъемлемой, как деревянные балки и каменная кладка, - и мой организм привык к нему, как привыкают к наркотику: сначала - доза обжигает, потом - дозы не хватает, и ты ищешь, принюхиваешься, тянешь ноздрями воздух, как собака, потерявшая след.
К Рыжему. Кот стал моим - не по праву, а по факту: он спал у моей двери (я слышала урчание из коридора), приходил в библиотеку каждый день, запрыгивал на колени, укладывался, и его тепло и вибрация стали единственным физическим контактом в моей жизни, единственным прикосновением, которое не было отравлено подтекстом и расчетом. Рыжий не хотел ничего - кроме руки на загривке. И я давала. И от этого давания - от возможности дарить ласку, а не только принимать условия, - что-то внутри не то чтобы оттаивало (оттаивать было нечему - все было выжжено), но - прорастало. Заново. Из пепла. Тонкими зелеными стеблями, хрупкими и безрассудными, как все, что растет там, где не должно.
И он это видел. Я знала - видел. По камерам, по взглядам за ужином, по тому, как его серые глаза задерживались на моих руках, когда я гладила кота, - на моих пальцах, перебирающих рыжую шерсть, - и в его взгляде было что-то, от чего воздух густел и дышать становилось трудно: не злость, не ревность, а - тоска. Физическая, осязаемая, как жар от камина. Он смотрел на мои руки в кошачьей шерсти и тосковал - по чему? По моему прикосновению? По тому, чтобы мои пальцы так же - нежно, бездумно, автоматически - прошлись по его голове, по его виску, по его седине?
Седьмой день. Ужин. Он приготовил рыбу - запеченную, с лимоном и травами, и запах заполнил кухню, и я спустилась, и села на свой табурет (мой - мой табурет, привычка, территория, маленький остров суверенитета), и он поставил тарелку, и наши пальцы - снова, опять, в третий раз за неделю - оказались в сантиметре друг от друга, и воздух в этом сантиметре полыхнул, как порох.
Я отдернула руку. Он - нет. Его пальцы остались на краю тарелки - длинные, сухие, с аккуратным ногтем на указательном, - и он смотрел на меня, и я смотрела на его пальцы, и между нами был сантиметр горячего воздуха, и секунда, и тишина, и все то, что мы не произносили семь дней, висело в этом сантиметре, как заряженная граната, и чека была - одно движение, один миллиметр, одно касание кожи о кожу.
Он убрал руку. Сел напротив. Скрестил приборы.
— Ты стала есть яйца, - сказал он. Ровно. Будто говорил о погоде.
— С четвертого дня, - ответила я. - Пережила экзистенциальный кризис и примирилась.
Его губы дрогнули. Та самая почти-улыбка - кривая, короткая, болезненная. И - впервые - он рассмеялся. Не засмеялся - рассмеялся: коротко, хрипло, как человек, который забыл, как это делается, и вспоминает мышцами, и мышцы сопротивляются, и звук выходит сломанным, рваным, - но это был смех, его смех, и от него по моему телу прошла волна - от макушки до пяток, горячая, вибрирующая, живая, как от прикосновения оголенного провода, - и я вцепилась в край стойки, чтобы не соскользнуть с табурета, потому что колени стали водой.
Его смех. Я заставила его смеяться. Я - тостом без масла, яйцами с четвертого дня, экзистенциальным кризисом - я, пленница, нищая, никто, - заставила этого человека смеяться, и его смех был - подарком, наградой, победой, и одновременно - капитуляцией, потому что в ту секунду, когда он смеялся, его маска упала, и я увидела под ней не прокурора, не хищника, не систему, - а мужчину, уставшего мужчину с морщинками у глаз и сединой на висках, который забыл, когда в последний раз смеялся, и вспомнил благодаря мне.
И это было опаснее всего. Опаснее его рук, его голоса, его запаха, его тепла, - его смех был тем ядом, от которого не существовало противоядия, потому что яд был - радостью, чистой, мгновенной, пронзительной, как первый луч солнца после недельного ненастья.
Рыжий запрыгнул на стойку. Ткнулся мордой в мою ладонь. Заурчал. И Марк - Марк, не «Ковач», не «прокурор», не «он», - Марк посмотрел на кота, потом на меня, потом - на мою руку в рыжей шерсти, и в его глазах было то, от чего у меня перестало биться сердце: голод. Не физический. Тактильный. Он смотрел на мою руку, гладящую кота, и хотел - я видела, читала, чувствовала каждой порой, - хотел, чтобы эта рука коснулась его.
Я убрала руку. Встала.
— Спасибо за ужин.
— Камилова.
Я остановилась.
— Завтра - суббота. Я буду дома весь день. Если хочешь - можем… - он запнулся. Марк Ковач запнулся. Впервые за семь дней - слово застряло на его языке, как кость в горле, и он сглотнул, и его кадык дрогнул, и я смотрела на этот дрожащий кадык и не могла отвести глаз, потому что это движение - непроизвольное, нервное, человеческое - было интимнее любого раздевания. - Если хочешь - можем почитать. Вместе. В библиотеке. Я давно не… - еще одна запинка. Еще один кадык. - Давно.
Он предлагал мне чтение. Совместное чтение в библиотеке. И это предложение, невинное, почти детское, было заряжено таким напряжением, что стены кухни гудели.
— Хорошо, - сказала я. И ушла.
Поднималась по лестнице - одиннадцать шагов до моей двери, и на каждом шагу думала: хорошо. Я сказала хорошо. Не «нет». Не «оставьте меня в покое». Не «я здесь не по своей воле, и ваше предложение почитать вместе - очередная манипуляция, и мы оба это знаем».
Хорошо.
Потому что я хотела. Не чтения - его. Его присутствия в библиотеке, рядом, на расстоянии вытянутой руки, в кресле напротив, с книгой на коленях, с этими пальцами, перелистывающими страницы, с этим профилем, освещенным лампой, с этой сединой, и морщинками, и кадыком, и смехом, и запахом, и всем тем, что составляло его - Марка, не Ковача, не прокурора, а Марка, - человека, который написал в двенадцать лет «у меня нет лошади» и который сегодня засмеялся от моей шутки про яйца.
Я закрыла дверь. Легла. Рыжий заскребся снаружи - впустила, он запрыгнул на кровать, свернулся у моих ног.
Лежала в темноте. Считала дни - семь. Считала шаги - одиннадцать. Считала сантиметры - один, тот самый, между его пальцами и моими на краю тарелки.
Один сантиметр.
И вся моя война - все мои камеры и заборы, все мои счетчики и планы побега, вся моя ненависть и вся моя гордость - умещались в этом сантиметре и весили меньше, чем его смех.
Привычка - самый тихий яд.
Я была отравлена.
И противоядие - было тем же самым, что меня отравило.
Глава 12
«Мой отец бил молча. Никогда - с криком, никогда - с бранью. Молча. Подходил, бил, уходил. И я понял: настоящая власть не шумит. Она входит тихо. Делает что хочет. И уходит. А ты - остаешься. С синяком и пониманием, кто здесь хозяин».
Суббота. Библиотека. Она пришла в десять - в моем свитере, взятом с вешалки без разрешения, как будто этот дом - ее, как будто мои вещи - ее, как будто она имеет право совать свои тонкие руки в мой кашемир и носить его на своем тощем теле, обнажая плечо с родинками, о которых я не просил знать и которые теперь стояли перед глазами, как отпечатки пальцев на месте преступления.
Я не сказал ей снять.
Не потому что разрешил - потому что если бы открыл рот на тему свитера, из этого рта вышло бы не «сними», а «не снимай никогда», и это было бы - конец. Конец системе, конец контролю, конец всему, на чем стояла моя жизнь.
Она села в кресло. Поджала ноги. Открыла Булгакова. Читала - по-настоящему, переселяясь в текст, забывая обо мне, и от этого забывания меня перекашивало, потому что я привык, что люди помнят о моем присутствии постоянно, каждую секунду, каждой клеткой, - я привык быть центром гравитации в любом помещении, и когда какая-то девчонка с незаконченным образованием и дефицитом железа забывала обо мне ради книги, - это было оскорблением, личным, физическим, бьющим по самолюбию с силой кувалды.
Она облизнула палец, чтобы перевернуть страницу. Язык - розовый, быстрый, мокрый - скользнул по подушечке. Я смотрел. Она не знала, что я смотрю - или знала и делала это нарочно, и я не мог определить, и от невозможности определить - от потери контроля над ситуацией, которую я обязан был контролировать, - внутри поднималось знакомое, привычное, отцовское: холодная, тяжелая ярость, та, которая не кричит, а действует.
Я встал.
— Хватит.
Она подняла голову. Глаза - карие, широкие, с тем выражением настороженности, которое я запомнил с первой фотографии в досье. Хорошо. Пусть настораживается. Пусть помнит, где она и у кого.
— Книгу - на полку. Идем.
— Куда?
— Я не повторяю, Камилова.
Я вышел из библиотеки, не оглядываясь. Слышал за спиной: шелест страниц (закрыла), шорох ткани (встала), мягкий стук книги о дерево (положила на стол, не на полку - маленький бунт, микроскопический, ничтожный, от которого мне хотелось обернуться и вбить ее в стену), - и шаги. За мной. По коридору. По лестнице вниз. На кухню.
Я указал на табурет.
— Сядь.
Она села. Молча. Прямая спина, руки на коленях. Солдат на построении - только в моем свитере, с голым плечом и мокрыми после душа волосами, от которых пахло моим мылом, моим шампунем, моим - всем моим, и она сидела в этом «моем», как в коконе, и не понимала (или понимала - что хуже), что каждая молекула моего запаха на ее коже - это акт собственности, это метка, это моча волка на территории, и территория - она.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=74219059&lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
