— А в тебе, что ли, много сдержанного величия? — ухмыляюсь.
Нет уж, о ком о ком, а о Кондрашове сейчас и думать не хочу.
— Ну а то ж! — Призрак важно задирает нос к потолку.
Но это не более чем шутка. Здесь, в нескольких десятках метров от проклятого дома, мы в безопасности от чужого воздействия.
Вопрос: как теперь к нему опять подойти и не повторить фокус с безумием и царапанием? Морщусь при одной только мысли и еще раз на всякий случай осматриваю ногти: всю ли кровь вычистила.
А подходить придется. Дом явно не просто «плохой», а опасный. И если он способен менять поведение и живых, и мертвых, то бог знает, что еще в его силах. Единорог, опять же. Кто-то же его запустил. Но ни я, ни Паша, ни Слава не видели и не чувствовали в тот момент никакого колебания фона. Тогда что это?
— Блин… — Озабоченно закусываю нижнюю губу, видя, как Елагин делает очередной разворот. У него уже губы синие, но ему там явно читают такую лекцию, что ни до чего. — Может, ему шарф отнести? — Касаюсь своего, лежащего длинными хвостами на груди.
— Варежки и соску на веревочке не забудь, — язвит Ярослав. — В тебя там что, еще и нянечка вселилась? С чего такая забота?
Сама не знаю. Наверно, потому что стыдно, что по дурости его покалечила. А он и правда более чем терпелив. Только какой-то гадостью напоил и даже голос не повысил. Не отравил, опять же…
И вдруг мысль прерывается.
«В тебя там, что, еще и нянечка вселилась?» — повторяю про себя то, что только что сказал Ярослав.
Нянечка.
Вселилась.
Нет, дело, конечно, не в нянечке, а вот остальное…
— Слав… — Стремительно оборачиваюсь к призраку, и, видимо, у меня сейчас такое лицо, что он даже отшатывается от меня. — А если в людей действительно можно вселяться? Почему я ничего не помню, включая саму себя? Может, я тоже нечисть? Или нежить? Или кто там еще бывает? — Книга-то с классификацией сверхъестественных явлений в бардачке, и я ее еще не открывала. — Не просто же так я вижу тебя как живого. Вдруг я сама такая же? Вдруг вселилась в бедную Олю и потому не узнаю себя даже в зеркале?
Мне до ужаса страшно от этой идеи. А она внезапно становится такой яркой, такой реальной…
Вот почему я не ощущаю себя собой. Вот почему я ем в три раза меньше прежней Оли и все не то. Вот почему я не хочу мужа — я же никого не хочу. А если я какой-нибудь нематериальный дух, то это нормально, что мне чуждо все плотское. И…
Однако поток моих панических умозаключений прерывается хохотом Ярослава. Он так отчаянно смеется, что у него выступают слезы.
— Нечисть нашлась! Ой, не могу!
Обиженно поджимаю губы, смотря на него исподлобья.
— Очень смешно.
— Оль, ну какая нечисть?!
Не знаю. Может, и глупость сморозила. Будь я не человеком, должно быть, могла бы выходить из тела или еще что-то в этом роде.
Отвлекшись, пропускаю момент окончания разговора с начальством. Только вскидываю голову, когда распахивается дверца, впуская Пашу вместе с потоком морозного воздуха в салон.
— Капец, холодина, — ворчит Елагин, усаживаясь на водительское место, и сразу включает зажигание. — Ты чего не попросила ключ? Машина вся остыла уже…
— Паш, а я могу быть не человеком? — перебиваю.
Елагин как раз настраивает температуру в климат-контроле, видимо, чтобы сделать потеплее, и его рука замирает в воздухе.
— Чего? — повторяет он точь-в-точь как Слава.
Только смотрит так, что я вмиг начинаю чувствовать себя идиоткой. Тем не менее, раз уж начала, договариваю:
— Я могу быть действительно НЕ Олей? Подселенцем каким-то или…
— Ясно, — протягивает Паша и отворачивается, возвращается к прежнему занятию — тыкает на сенсорную кнопку, повышая температуру с девятнадцати градусов до двадцати одного. — Нет, — отвечает спокойно, будто я спросила, а не идет ли на улице снег, — не можешь. У тебя аура человека. Подселенцы выглядят не так.
Тяжело сглатываю. Значит, такое действительно бывает, и не только в фильмах ужасов про экзорцистов.
— А…
— Ты совершенно точно человек, — не дает он мне выдвинуть очередную безумную теорию. — Душа у тебя живого человека, а вот Ольги ли Кондрашовой — не знаю.
После настройки параметров интенсивность обдува увеличивается. В салоне повисает молчание, и слышно только, как климат-контроль гонит теплый воздух: «Ш-ш-ш»…
— Он так шутит, да? — с опаской в голосе уточняет Слава.
— Не похоже, — отвечаю вмиг пересохшими губами.
Когда шутят, потом же смеются, верно?
Глава 11
— Ну что ты на меня так смотришь? — Паша мученически возводит глаза к потолку.
А я да, смотрю. Что мне еще делать? Как я, в его понимании, должна реагировать на подобную информацию?
— То есть ты все это время… — начинаю и осекаюсь.
Задыхаюсь, мне не хватает воздуха.
Это что же, я действительно могу находиться не в своем теле? Как это? На меня напялили труп? Или где-то по городу бродит мое собственное тело с настоящей Олей, которая тоже ничего не помнит? Или…
Несколько минут назад моя теория про то, что я могу быть неизвестно кем, показалась мне пугающей и на какое-то мгновение до ужаса реальной. Но на мгновение же! И если смотреть правде в глаза, то, задавая этот вопрос Паше, я была абсолютно уверена, что он посмеется надо мной, как призрак, и скажет, что я сошла с ума, придумывая подобное. А я, получается, ткнула пальцем в небо и — попала?
— Какое «все это время»? — морщась, передразнивает Елагин. Опускает перед собой козырек и открывает зеркало, потом оттягивает горловину водолазки и, вытянув шею, рассматривает аппликацию из пластырей на своей коже. Один с краю отклеился, и он недовольно прижимает его пальцем. Естественно, клеевой слой уже испорчен: кончик опять отходит. Паша тяжело вздыхает и, бросив это неблагодарное занятие, возвращает козырек на место. — Я только в конце той недели убедился, что ты не ведешь какую-то свою хитроумную игру и не притворяешься.
— Или не «я», — напоминаю ему о том, что он сам же и сказал.
Паша одаривает меня усталым взглядом.
— Или ты вообще не Оля, — тем не менее кивает, не отказываясь от своих слов.
— Ты Руслану говорил?
— Говорил. — Надо отдать Елагину должное, тема ему не нравится, и развивать ее ему заметно не хочется, но взгляд он не отводит, не пытается свести все в шутку или в принципе меня игнорировать.
А мне снова не хватает воздуха, душно от таких новостей. И хоть моя собственная шея цела и невредима и никакие пластыри на ней мне не мешают, я нетерпеливо освобождаю ее от шарфа, а потом и вовсе сдергиваю его с себя и комкаю в руках.
— То есть Кондрашов названивает мне, зовет вернуться, пишет признания, зная, что я могу быть не его Олей?
В голове не укладывается. Ему что, все равно, кто там внутри хорошо знакомого ему тела? Это вообще здорово?
— Ну как «зная», — морщится Паша. — Я сказал ему о своих подозрениях, он ответил, что я фантазер, а ему виднее, ты это или не ты.
— И подозревая, что я это не я, ты все равно советовал мне схватить чемодан и бежать вслед за «мужем»?!
Другу он на слово, видите ли, поверил. Молодец, хороший друг. Но я-то не собственность Кондрашова, я живой человек. Неужели о своих теориях нельзя было сказать и мне? И может быть, тогда я не чувствовала бы себя такой неправильной. Может…
Елагин закатывает глаза.
— Нет, мне надо было с радостью прописать тебя у себя, — язвит. — Мало ли, что я там подумал. Этому нет доказательств.
— Но теперь подумала и я.
— И я тебе ответил, что меня тоже посещали такие мысли. Все.
На несколько мгновений замираем, глядя друг другу глаза в глаза. И, как ни странно, собеседник отводит взгляд первым. Отворачивается к лобовому стеклу, зачесывает пятерней волосы, упавшие на лоб от резкого движения головой. Поджимает губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать этот разговор.
— Но так все-таки бывает? — не собираюсь сдаваться.
Однако Паша отрицательно качает головой, окончательно сбивая меня с толку.
— Я проверил, — отвечает, глядя прямо перед собой — на страшный дом, высящийся прямо по курсу от капота автомобиля, — нет ни одного официально зафиксированного случая обмена телами или вселения живой души в чужое тело.
— А в кино сплошь и рядом, — напоминает затихший было сзади Ярослав, тоже жутко заинтересованный поднятой темой — еще бы.
Бросаю на него предупреждающий взгляд: естественно, его это все тоже волнует, но вот сейчас лучше помолчать.
Слава корчит обиженную гримасу, тем не менее послушно изображает, как закрывает себе рот на невидимую молнию.
Я же вновь поворачиваюсь к Елагину.
— А неофициально?
Тот в ответ бросает на меня снисходительный взгляд.
— Разве что в голливудских блокбастерах.
— А я что говорил! — тут же подхватывает призрак. Как сговорились.
— Бывают подселенцы, которые только теснят хозяина тела, но никуда его не девают, — тем временем перечисляет Паша. — Бывает, что люди вспоминают все свои прошлые жизни, но тогда не забывают и нынешнюю. А бывает…
— …просто амнезия и травма головы, — мрачно заканчиваю за него.
Елагин кивает.
— Вот именно. Ты чувствуешь в своем теле кого-то еще?
Ужасное предположение.
— Нет!
— И я вижу в твоем теле одну-единственную живую душу, — в свою очередь подтверждает Паша. — А судя по тому, что нам известно, — и под «нами» он явно подразумевает не нас с ним, а структуру ОБЭПов, — при таком раскладе твое тело чужим быть не может.
Звучит логично.
— Но ведь все когда-то случается впервые, а официально фиксируется, наоборот, не все и не всегда, — и все-таки напоминаю очевидное.
Как бы подобная теория меня ни пугала, она невероятно заманчива хотя бы тем, что я не сломанная и не неправильная. Если Пашина версия верна, я просто — другая.
— Случается всякое, — невесело усмехается Елагин. — Вот вспомнишь все, тогда и узнаем правду.
И мне почему-то кажется, что не только мне, но и ему нравится теория про чужое тело. Потому что прежнюю Олю он терпеть не мог, а я, может, и раздражаю, но не так сильно.
— Так, хватит трепаться. — Паша вдруг встряхивается, хлопая себя ладонями по бедрам. — У нас дом-маньяк, а мы лясы точим. Надо идти.
— Туда? — Инстинктивно передергиваю плечами, смотря на громаду здания перед нами. Почему-то теперь оно кажется мне крупнее и более устрашающим.
— Туда, — со вздохом подтверждает Елагин, не считая нужным скрывать, что ему самому ужасно не хочется приближаться к этому гиблому месту. — Но сначала — к единорогу.
Звучит как план.
Глава 12
Тем не менее куда-то идти мы явно не торопимся. Елагин смотрит на дом, потом, с сомнением, на меня и снова — на дом.
— Прежде чем сунемся, тебе надо научиться ставить блок, — выдает затем безапелляционно, и все, что мне остается, только шире распахнуть глаза.
Легко сказать «нужно научиться». Я даже колебание фона замечаю только тогда, когда мне на него укажут.
— Так, смотри на меня, — велит Паша.
Смотрю. Елагин как Елагин. Обычный. Сосредоточенный сейчас разве что, серьезный очень.
— И? — спрашиваю прямо. — На что именно смотреть-то?
— Не видишь?
Нет, совсем ничего.
Качаю головой.
— А я вижу, — встревает Ярослав. — Его будто целлофаном облепило. — Оборачиваюсь к нему с явным непониманием на лице, и призрак перефразирует: — Ну, будто прозрачный слой вокруг, тонкий такой.
