Литагент Наталья Ручей "Измени мне, пожалуйста"

Я киваю на ту, где уходящее солнце, море, песок и такая ощутимая грусть, что ее как будто даже можно потрогать.

– Ой, нет! – тут же восклицает художник. – Нет, эту я вам не продам!

– Почему? – удивляюсь я.

Он какое-то время молча рассматривает меня, как будто что-то прикидывая в уме, а потом поясняет:

– Вам нужна другая картина. Как вы. Вам нужен рассвет! Не надо, не покупайте эту. Ко мне тут должен один потенциальный клиент подойти – ему отдам, а вам нет. Я вам новую напишу!

– Серьезно?

У меня даже дыхание перехватывает от восторга. Ой, хочу! Хочу такую картину! Хочу, чтобы он ее для меня написал.

– Хорошо, – подмигиваю. – Пишите. А о сумме договоримся!

– Напишу, – он подмигивает в ответ. – Но только в подарок.

– Да не надо, я же…

– А иначе никак!

Он тут же становится очень-очень серьезным, и у меня не остается шанса с ним спорить.

– Спасибо большое! – благодарю я.

– Это вам большое спасибо, – не остается в долгу. – Вы принесли мне удачу.

– Ну раз так, – я кокетливо улыбаюсь. – Не забудьте это отметить потом в своих мемуарах.

Он согласно кивает и улыбается.

– Ну все! – радуюсь я. – Будем считать, след в искусстве я тоже оставила – можно спокойно жить дальше!

– А то!

– И все-таки… – я приближаюсь к картинам. – Как у вас так получается?.. Они как живые… Честно, я бы все их купила!

– Поздно.

– Почему? – удивляюсь я.

– Потому, участник под номером два, что эти картины уже купил участник под номером один. То есть, я.

Резко обернувшись, я встречаюсь с серыми глазами незнакомца с аукциона, перехватившего тогда лот.

Глава 7

Он стоит в двух шагах от меня. Черные брюки, черный пуловер, черное распахнутое пальто. Но не потому, что жарко. Скорее, чтобы не сковывало движений.

Он высокий. У меня метр семьдесят, я в кроссовках, и мой взгляд на уровне его подбородка. Приходится чуть запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним глазами.

Сейчас он выглядит еще более мощным, чем мне тогда показалось. Возможно, из-за этой черной одежды. Или потому, что он сейчас близко.

Я чувствую легкий озноб от того, как пристально он смотрит в глаза. Он выглядит как пожиратель теней в этот солнечный день.

Строгий.

Холодный.

Овеянный запахом сандала, кедра и морозного ветра.

И все же глаза его слегка выдают – где-то там, в глубине этих серых омутов застыли осколки улыбки. Именно это помогает мне снова расслабиться.

– Купил? – удивленно переспрашиваю я. – По-моему, если картины еще не у вас, а у всех на виду, все не так однозначно.

Перевожу взгляд на художника.

– Вам за них уже заплатили?

Тот качает головой, хочет ответить, но мой соперник с аукциона делает это первым. Видно, что любит и привык доминировать. Низкий тембр голоса – как еще один штрих, который дополняет эту догадку:

– Я как раз за этим приехал. И за картинами.

– Какое приятное совпадение. Я тоже. – Снова смотрю на картину с закатом. – Она просто невероятная! Сколько вы за нее хотите?

Художник бросает на меня растерянный взгляд, и я незаметно подмигиваю. Но он все равно не решается озвучить сумму.

– Хорошая попытка, – слышу за спиной голос участника под номером один. – Но мимо. У нас уже договоренность с художником.

– Ай, – отмахиваюсь легкомысленно. – Это было необдуманным порывом, только и всего. Просто потому, что у мастера не было предложения лучше. А я могу его сделать.

– Вряд ли.

Голос мужчины звучит спокойно, без нажима, но с такой мощной уверенностью, что я на секунду теряюсь.

А потом вспоминаю слова мужа о том, что нужно уметь держать маску, и вдохновляюсь продолжить эту маленькую авантюру.

Глубокий вдох.

Выдох.

Улыбка.

Он мне должен хорошее настроение за прошлый аукцион. А сейчас мне так забавно за ним наблюдать.

– Скажите, – я снова обращаюсь к художнику, – сколько вам предложили за эту картину?

Он мнется, но все же бесхитростно признается:

– Целых пятьсот евро!

– Пятьсот?! – удивляюсь я. – Вы что же, продали это чудо дешевле, чем ту картину с аукциона?! Поверить не могу в такое преступление против искусства!

Оборачиваюсь к сопернику в порыве своего возмущения, и натыкаюсь на пристальный взгляд.

В нем нет осуждения.

Нет удивления.

Он смотрит так, будто на его глазах медленно рушится мир, и он впервые не знает, что с этим делать.

Ой, не могу… какой же чудесный сегодня день! Улыбка теперь просто не сходит с лица, хочется всех обнять.

Ну, почти всех.

– Я просто обязана исправить эту несправедливость! – говорю я, снова обернувшись к картине. – Даю тысячу, не торгуясь!

– Эмм… – это художник.

А у меня за спиной тяжелый вздох, как взмах черных крыльев и коротко, сухо:

– Полторы.

От неожиданности вновь оборачиваюсь и смотрю на соперника. Мне кажется, даже солнышко спряталось за случайно пробегавшее облачко, наткнувшись на этот взгляд. А тень, скользнувшая по его лицу, сделала черты еще более жесткими, угловатыми.

Холодно.

От него должно же быть холодно.

А мне жарко, и такой азарт, такая волна предвкушения накатывает, что меня едва не сметает от удовольствия.

– Две, – делаю новую ставку.

А вот сейчас стихло все – коллеги художника, птицы, гул машин в отдалении. Стучит только сердце. Вернее – два. Мое и художника.

Он уйдет.

Он сейчас развернется и просто уйдет.

Он договорился, он не должен сейчас торговаться. Моя игра закончится быстро и глупо. Нет, конечно, я что-то куплю. Хотя бы эту картину. Но мне бы уже так хотелось другую…

– Две с половиной.

Я медленно выдыхаю.

Делаю вид, что колеблюсь, что сомневаюсь – стоит ли? – но взгляд не отвожу. Нельзя. Если отвернусь, если даже просто моргну…

– Три… – выдыхаю чуть слышно.

Вообще-то я хотела сказать это громко, уверенно. Просто так получилось. Одно дело – надеть маску, а другое – ее удержать.

– Хорошая ставка.

У меня от волнения даже ладони потеют, а он спокоен, расслаблен.

Это провал.

Это точно провал.

Я прячу ладони за спину и задираю вверх подбородок – ну, если и падать, то с высоко поднятой головой.

На губах моего соперника мелькает понимающая улыбка, от которой меня бросает в жар. Я чувствую себя так, будто томлюсь в котле из отчаяния.

– Три с половиной. За все. Это моя последняя ставка.

Я жадно хватаю ртом воздух. И, кажется, впервые моргаю с момента начала наших торгов. Его ставка – как спасательный круг, который он бросает в котел. Я вдавливаю ногти в ладони, чтобы не выдать себя и притворно грустно вздыхаю:

– Ну что ж поделать… Ваша взяла! Ладно, до свидания, зайду в другой раз. Когда поплачу и переживу это горе.

Шагнув к художнику, я порывисто его обнимаю – мне можно, я же в печали, мне нужно сильное плечо, чтобы чуть-чуть успокоиться. Правда, тут еще непонятно, кому нужна помощь – плечи художника подозрительно расслабляются, а сам он выглядит так, будто готов упасть в обморок.

Один мужчина у моих ног уже был – это закончилось браком. Хватит, пожалуй.

– Как думаете, когда мне лучше зайти? Через пару недель? Через месяц? – спрашиваю жизнерадостно, чтобы и его немного взбодрить.

– Эм… Ой! – он светлеет лицом, когда понимает, о чем я. – Через пару недель уже можно, я думаю. Я буду очень-очень стараться! У меня теперь будет много хороших красок и кистей. И вы уж, пожалуйста, постарайтесь к тому времени упокоиться, ладно? Вам слишком идет, когда вы улыбаетесь.

– Хорошо, – соглашаюсь я и подмигиваю ему. – Обещаю, что тоже буду очень-очень стараться.

Оторвавшись от художника, я вижу перед собой растерянного, но очень счастливого человека. И прям делаю усилие над собой, чтобы уже не начать улыбаться. Но мне же еще нужно изобразить грусть для соперника.

– Что ж, – говорю я, обернувшись к нему. – Рада была с вами увидеться! То есть… В общем, прощайте!

Пока не наболтала еще чего лишнего, я спешу покинуть эту замечательную компанию.

– Мне тоже понравилось, – слышу низкий голос спустя пару шагов. – Только, номер два, в следующий раз, когда мы схлестнемся, не сдавайтесь так быстро.

Я даже с шага сбиваюсь.

От его наглости.

Высокомерия.

Этого «номера два».