Бумага пожелтела по краям. Синие чернила выцвели, но буква «я» всё ещё была наклонена влево. Соня писала так же. Марина нанимала ей репетитора по русскому, который говорил, что левый наклон означает внутреннее сопротивление. Антон тогда предложил заменить ручку. Он перевернул записку. С другой стороны ничего не было. Конечно, это могла написать любая девочка. В санатории отдыхали тысячи семей. У тысяч девочек были отцы, море и плохой почерк. Антон положил записку обратно в книгу, но промахнулся мимо страниц. Она упала на пол. Он не стал поднимать.
На втором этаже было жарче. Окна в коридоре заколотили досками, однако из-под дверей отдельных номеров тянуло прохладой. Антон сверял таблички со списком имущества. Матрасы, тумбочки, шкафы. В номере 207 не хватало зеркала. В 209 кто-то оставил на столе стакан с засохшими цветами. В 211 дверь не открылась ни одним ключом. Напротив номера 214 Антон остановился. На бумажке в материнском столе был ключ именно от него. Он не собирался открывать дверь. Во всяком случае, так он решил, пока доставал ключ. Металл вошёл в замок легко. В комнате пахло морем. Не сыростью, не водорослями, не старой штукатуркой. Настоящим морем — мокрой кожей, солнцем, солью на губах. Антон стоял на пороге и смотрел внутрь. Две кровати. Шкаф. Письменный стол. Выцветшие шторы. На одной из кроватей лежало белое покрывало с жёлтыми цветами. Соня спала под таким.
Антон вошёл. Под ногами хрустел песок. Его было немного, тонкая дорожка от двери к окну, будто кто-то недавно вернулся с пляжа и не снял обувь. На столе стояла кружка с нарисованным китом. Кружку Антон купил дочери в киоске у набережной. Соня сказала, что кит похож на картошку с плавниками. Потом всё равно пила только из неё. Он подошёл ближе. На ободке остался едва заметный след розового блеска. Антон коснулся кружки пальцем. Она была тёплая. Он отдёрнул руку. За окном что-то мелькнуло. Белое. Антон распахнул шторы. Балконная дверь оказалась открыта, хотя снаружи все балконы выглядели заколоченными. За ней тянулась узкая галерея, залитая поздним солнцем. В конце лестница спускалась к морской террасе. Белая фигура исчезла за поворотом.
— Эй!
Антон выбежал на балкон. Доски под ногами были горячими. Внизу блестело море. Солнце висело низко, хотя ещё несколько минут назад стояло почти над корпусом. Тени кипарисов вытянулись через двор. Девочка шла по лестнице. Белое платье. Тонкие ноги. Длинные тёмные волосы.
— Стойте!
Она не обернулась. Антон побежал следом. На второй ступеньке споткнулся, схватился за перила. Металл обжёг ладонь. Девочка уже пересекала нижнюю террасу.
— Девочка!
Слово показалось ему нелепым. Соня ненавидела, когда её называли девочкой. В тринадцать лет она считала себя почти женщиной, потому что однажды самостоятельно заказала доставку еды. Антон спустился. Терраса заросла травой, но посреди неё шла чистая дорожка, словно здесь регулярно ходили. За балюстрадой лежало море. Оно было золотым возле горизонта и чёрным под скалами. Девочка стояла у края. Она поправила волосы правой рукой — указательным пальцем провела за ухом, потом прижала ладонь к шее. У Антона остановилось что-то внутри. Не сердце. Сердце продолжало работать, как порядочный сотрудник, которого не касается семейная трагедия. Так делала Соня. Всегда правой рукой. Всегда два движения.
Антон знал миллионы вещей, которые люди забывают о мёртвых. Номер свидетельства о рождении. Группа крови. Размер обуви. Имя первого классного руководителя. Но тело помнило движение пальцев.
— Соня.
Девочка замерла. В тот день, когда дочь умерла, Антон держал её за левую руку. Правая лежала поверх одеяла. Ногти были покрыты голубым лаком, местами облупившимся. Соня хотела стереть его перед больницей, но потом устала. Антон семь лет не произносил её имя вслух, если рядом никого не было. Имя вышло изо рта ржавым. Девочка начала поворачиваться. Медленно, будто не хотела пугать его раньше времени. Вместо лица Антон увидел солнечный свет. Он ударил в глаза, белый и плотный. Антон прикрыл их ладонью. Когда снова посмотрел, у балюстрады никого не было. Только море. На каменном полу лежала мокрая цепочка следов. Небольшие босые ступни вели от лестницы к краю террасы. Обратно следов не было. Антон подошёл к балюстраде и посмотрел вниз. До воды было метров пятнадцать. Камни, пена, тёмные водоросли. Никто не плыл. Никто не кричал.
За спиной раздался голос:
— Ты опять опоздал.
Глава 2. Номер 214
Антон стоял у балюстрады и смотрел вниз, пока глаза не начали болеть от блеска воды. Никого. Ни белого платья. Ни головы между камнями. Ни руки, которая могла бы подняться из пены и сделать его виноватым ещё раз. Он обошёл террасу. Заглянул за колонны, под лестницу, в кусты, выросшие между плитами. Потом перегнулся через ограждение так далеко, что живот упёрся в нагретый камень. Пятнадцать метров до воды. Если девочка прыгнула, он должен был услышать. Антон прислушался. Море шумело. Цикады орали. Где-то хлопала незакрытая дверь. Всё вокруг занималось своими делами, и только Антон почему-то решил, что мир обязан остановиться вместе с ним. На плитах оставались мокрые следы. Семь отпечатков правой ноги. Шесть левой. Последний обрывался у края. Антон достал телефон и сфотографировал их. На экране терраса была пустой и сухой.
Он сделал ещё один снимок. То же самое. Присел, коснулся следа пальцами. Камень оказался мокрым. На подушечках осталась солёная вода.
— Отлично, — сказал Антон.
Слово прозвучало хуже крика. Он вытер руку о брюки и поднялся. Белое пятно в глазах не проходило. Оно висело сбоку, куда бы он ни смотрел, будто солнце решило поселиться у него в голове. Семь лет назад после похорон Марина повела его к врачу. Не к психиатру — это слово она произнести не смогла, — а к «специалисту по сну». Специалист оказался женщиной лет пятидесяти с серёжками в форме листьев и часами, которые тикали громче, чем разговаривали люди. Она спросила, видел ли Антон дочь после смерти. Он ответил, что нет. Это было правдой. Соня ему снилась. Сидела на кухне, ела хлопья, ругалась из-за разбитого телефона. Но сны не считались. Во сне мозг не обязан соблюдать приличия. Наяву она не приходила. До сегодняшнего дня.
Антон вернулся к лестнице. Подошвы скрипели по песку, которого здесь раньше не было. Наверху, на балконе номера 214, колыхалась штора. Он точно помнил, что оставил её распахнутой. Теперь она была задёрнута. Антон поднялся по ступеням медленнее. Не из страха. Он сказал бы, что из осторожности. Люди охотно переименовывают страх, если новое слово звучит профессиональнее. У двери номера лежала жёлтая резиновая уточка. Та самая, которую он пнул у главного входа. Антон узнал её по чёрной трещине на клюве. Он посмотрел через перила вниз. Главный вход отсюда почти не был виден. Между ним и номером — два коридора, лестница и половина корпуса. Уточка сидела у порога и выглядела довольной. Антон поднял её. Внутри плескалась вода. Он сжал игрушку. Из отверстия на дне вылетела тонкая струя и попала ему на рубашку.
— Очень смешно.
Уточка промолчала. Дверь номера 214 оказалась закрыта. Антон вставил ключ, но тот не повернулся. Попробовал сильнее. Замок упирался.
— Откройте, — сказал он.
В комнате что-то упало. Не громко. Лёгкий предмет — книга или расчёска. Антон постучал.
— Здесь частная территория.
Фраза показалась нелепой. Территория принадлежала ему только потому, что мать не успела продать её при жизни. Частной она была примерно как болезнь.
— Я войду.
Он ударил плечом в дверь. Боль отозвалась в ключице. Дверь не дрогнула. Антон отступил, оглядел замок и заметил тонкую полоску света под порогом. В корпусе не было электричества. Он лёг на пол и заглянул в щель. Внутри двигались босые ноги. Тонкие. Подростковые. Антон вскочил так быстро, что ударился затылком о ручку двери.
— Соня!
Шаги остановились.
— Открой.
В ответ раздалось тихое шипение. Будто кто-то включил радио и искал волну. Антон дёрнул ручку. Один раз. Второй. Потом навалился на дверь всем весом. Замок щёлкнул сам. Дверь распахнулась внутрь. Комната была пустой. Покрывало с жёлтыми цветами исчезло. На кроватях лежали серые матрасы в пятнах. На столе не было кружки. Шторы висели неподвижно. Балконная дверь оказалась заколочена снаружи двумя досками. Антон вошёл. Песка на полу тоже не было. Он проверил шкаф. Пусто. Под кроватью — старая газета, пластиковая бутылка и один женский тапок. В тумбочке — ржавая ложка. На стене над изголовьем сохранился прямоугольник светлых обоев. Когда-то там висела картина. Антон помнил её: парусник на зелёном море. Соня говорила, что корабль тонет, потому что художник не умел рисовать воду. Он подошёл к окну и потянул доску.
Та держалась крепко. Гвозди заржавели, но не были тронуты годами. За спиной снова зашипело радио. Антон повернулся. На подоконнике стоял маленький белый приёмник. Секунду назад его там не было. Антон знал это точно. Он осматривал комнату взглядом человека, который семь лет искал причину смерти дочери в каждом предмете. Такие люди замечают всё. Кроме того, что важно. Радио потрескивало. Из динамика пробивалась музыка. Женский голос пел что-то старое, летнее, слишком весёлое для пустой комнаты. Антон подошёл ближе. Приёмник был советский, с круглой ручкой и шкалой городов: Москва, Киев, Тбилиси, Баку. Между ними кто-то красным карандашом вписал слово «Август». Музыка оборвалась.
— Антон Михайлович, — произнёс женский голос.
Он не шевельнулся. Голос был спокойным и немного скучающим. Таким объявляют время завтрака и процедуры, которые никто не хочет посещать.
— Антон Михайлович, подойдите к стойке регистрации.
Послышался щелчок. Радио замолчало. Антон выдернул крышку батарейного отсека. Пусто. Он стоял с приёмником в руках, пока в коридоре не заскрипели половицы.
— Виктор Семёнович!
Шаги удалились. Антон вышел из номера. Коридор был пуст. В дальнем конце качалась дверь на лестницу. Он пошёл быстро. На повороте увидел женщину. Она стояла спиной, у окна между этажами. Светлые волосы собраны в небрежный узел. На ней были широкие льняные брюки и мужская рубашка с закатанными рукавами. В руках — эмалированная кружка.
— Стойте.
Женщина обернулась. Ей было около тридцати пяти. Может, больше. У некоторых людей возраст прячется не в лице, а в паузах перед ответом.
— Я стою, — сказала она.
— Вы кто?
— Лера.
— Фамилия?
— Зачем?
— Вы живёте в закрытом здании.
— Это не фамилия.
— Кто вас пустил?
— Виктор Семёнович.
Антон выдохнул через нос.
— Он не имеет права никого сюда пускать.
— Вы можете его уволить.
— Уже думаю.
— Не советую. Другого человека, готового сторожить мёртвый санаторий за такую зарплату, вы не найдёте.
Лера сделала глоток из кружки. Антон посмотрел на неё внимательнее. Босые ноги. На левой щиколотке тонкая цепочка. Волосы влажные, будто она недавно купалась.
— Вы были на террасе?
— Была.
— Там девочка.
— Здесь иногда бывают дети.
— Санаторий закрыт.
— Детям редко объясняют юридическое положение недвижимости.
— В белом платье. Тёмные волосы. Лет четырнадцать.
Лера перестала пить. Это длилось меньше секунды, но Антон заметил.
— Вы её видели.
— Нет.
— Только что вы изменились в лице.
— У меня лицо устаёт от ваших вопросов.
— Она вошла в номер 214.
— Номер пустой.
— Я знаю, что пустой.
— Тогда зачем говорите, что она вошла?
Антон шагнул ближе.
— Потому что видел.
Лера посмотрела на него без удивления. Без жалости. Хуже всего — без сомнения. Так смотрят на человека, который наконец заметил пожар, давно видимый всем остальным.
— Что вы знаете об этом номере?
— Что вы жили там раньше.
Антон почувствовал, как пальцы сами сжались вокруг радио.
— Откуда?
Лера кивнула на его руку. На задней крышке приёмника была наклейка. Синими чернилами написано: «Комната 214. Не уносить».
— Это ничего не объясняет.
— Вы держите имущество санатория.
— Радио назвало моё имя.
Лера опустила взгляд на приёмник.
— Оно иногда делает объявления.
— Без электричества?
— Видимо, экономит.
— Вы считаете это нормальным?
— Нет. Но нормальность здесь давно съехала. Кажется, не оплатила последний месяц.
Антон почти рассмеялся. Смех не вышел. Застрял где-то рядом с раздражением.
— Где вы живёте?
— Третий корпус. Номер девять.
— Собирайте вещи.
— Нет.
— Это не просьба.
— Тогда формулировка странная.
— Я владелец здания.
— На девять дней.
Антон замолчал.
— Откуда вы знаете про девять дней?
