Девочка стояла у края.
Она поправила волосы правой рукой — указательным пальцем провела за ухом, потом прижала ладонь к шее.
У Антона остановилось что-то внутри. Не сердце. Сердце продолжало работать, как порядочный сотрудник, которого не касается семейная трагедия.
Так делала Соня.
Всегда правой рукой. Всегда два движения.
Антон знал миллионы вещей, которые люди забывают о мёртвых. Номер свидетельства о рождении. Группа крови. Размер обуви. Имя первого классного руководителя.
Но тело помнило движение пальцев.
— Соня.
Девочка замерла.
В тот день, когда дочь умерла, Антон держал её за левую руку. Правая лежала поверх одеяла. Ногти были покрыты голубым лаком, местами облупившимся. Соня хотела стереть его перед больницей, но потом устала.
Антон семь лет не произносил её имя вслух, если рядом никого не было.
Имя вышло изо рта ржавым.
Девочка начала поворачиваться.
Медленно, будто не хотела пугать его раньше времени.
Вместо лица Антон увидел солнечный свет. Он ударил в глаза, белый и плотный. Антон прикрыл их ладонью.
Когда снова посмотрел, у балюстрады никого не было.
Только море.
На каменном полу лежала мокрая цепочка следов. Небольшие босые ступни вели от лестницы к краю террасы.
Обратно следов не было.
Антон подошёл к балюстраде и посмотрел вниз. До воды было метров пятнадцать. Камни, пена, тёмные водоросли. Никто не плыл. Никто не кричал.
За спиной раздался голос:
— Ты опять опоздал.
Глава 2. Номер 214
Антон стоял у балюстрады и смотрел вниз, пока глаза не начали болеть от блеска воды.
Никого.
Ни белого платья. Ни головы между камнями. Ни руки, которая могла бы подняться из пены и сделать его виноватым ещё раз.
Он обошёл террасу. Заглянул за колонны, под лестницу, в кусты, выросшие между плитами. Потом перегнулся через ограждение так далеко, что живот упёрся в нагретый камень.
Пятнадцать метров до воды.
Если девочка прыгнула, он должен был услышать.
Антон прислушался.
Море шумело. Цикады орали. Где-то хлопала незакрытая дверь. Всё вокруг занималось своими делами, и только Антон почему-то решил, что мир обязан остановиться вместе с ним.
На плитах оставались мокрые следы.
Семь отпечатков правой ноги. Шесть левой. Последний обрывался у края.
Антон достал телефон и сфотографировал их.
На экране терраса была пустой и сухой.
Он сделал ещё один снимок.
То же самое.
Присел, коснулся следа пальцами. Камень оказался мокрым. На подушечках осталась солёная вода.
— Отлично, — сказал Антон.
Слово прозвучало хуже крика.
Он вытер руку о брюки и поднялся. Белое пятно в глазах не проходило. Оно висело сбоку, куда бы он ни смотрел, будто солнце решило поселиться у него в голове.
Семь лет назад после похорон Марина повела его к врачу. Не к психиатру — это слово она произнести не смогла, — а к «специалисту по сну». Специалист оказался женщиной лет пятидесяти с серёжками в форме листьев и часами, которые тикали громче, чем разговаривали люди.
Она спросила, видел ли Антон дочь после смерти.
Он ответил, что нет.
Это было правдой.
Соня ему снилась. Сидела на кухне, ела хлопья, ругалась из-за разбитого телефона. Но сны не считались. Во сне мозг не обязан соблюдать приличия.
Наяву она не приходила.
До сегодняшнего дня.
Антон вернулся к лестнице. Подошвы скрипели по песку, которого здесь раньше не было. Наверху, на балконе номера 214, колыхалась штора.
Он точно помнил, что оставил её распахнутой.
Теперь она была задёрнута.
Антон поднялся по ступеням медленнее. Не из страха. Он сказал бы, что из осторожности. Люди охотно переименовывают страх, если новое слово звучит профессиональнее.
У двери номера лежала жёлтая резиновая уточка.
Та самая, которую он пнул у главного входа.
Антон узнал её по чёрной трещине на клюве.
Он посмотрел через перила вниз. Главный вход отсюда почти не был виден. Между ним и номером — два коридора, лестница и половина корпуса.
Уточка сидела у порога и выглядела довольной.
Антон поднял её.
Внутри плескалась вода.
Он сжал игрушку. Из отверстия на дне вылетела тонкая струя и попала ему на рубашку.
— Очень смешно.
Уточка промолчала.
Дверь номера 214 оказалась закрыта.
Антон вставил ключ, но тот не повернулся. Попробовал сильнее. Замок упирался.
— Откройте, — сказал он.
В комнате что-то упало.
Не громко. Лёгкий предмет — книга или расчёска.
Антон постучал.
— Здесь частная территория.
Фраза показалась нелепой. Территория принадлежала ему только потому, что мать не успела продать её при жизни. Частной она была примерно как болезнь.
— Я войду.
Он ударил плечом в дверь.
Боль отозвалась в ключице. Дверь не дрогнула.
Антон отступил, оглядел замок и заметил тонкую полоску света под порогом.
В корпусе не было электричества.
Он лёг на пол и заглянул в щель.
Внутри двигались босые ноги.
Тонкие. Подростковые.
Антон вскочил так быстро, что ударился затылком о ручку двери.
— Соня!
Шаги остановились.
— Открой.
В ответ раздалось тихое шипение.
Будто кто-то включил радио и искал волну.
Антон дёрнул ручку. Один раз. Второй. Потом навалился на дверь всем весом.
Замок щёлкнул сам.
Дверь распахнулась внутрь.
Комната была пустой.
Покрывало с жёлтыми цветами исчезло. На кроватях лежали серые матрасы в пятнах. На столе не было кружки. Шторы висели неподвижно. Балконная дверь оказалась заколочена снаружи двумя досками.
Антон вошёл.
Песка на полу тоже не было.
Он проверил шкаф. Пусто.
Под кроватью — старая газета, пластиковая бутылка и один женский тапок. В тумбочке — ржавая ложка.
На стене над изголовьем сохранился прямоугольник светлых обоев. Когда-то там висела картина. Антон помнил её: парусник на зелёном море. Соня говорила, что корабль тонет, потому что художник не умел рисовать воду.
Он подошёл к окну и потянул доску.
Та держалась крепко. Гвозди заржавели, но не были тронуты годами.
За спиной снова зашипело радио.
Антон повернулся.
