Антон отпустил. На её запястье остались красные следы.
— Извини.
— Ты сегодня странный.
— Сегодня?
— Ладно. Страннее.
Она обмоталась полотенцем и пошла к выходу. Антон двинулся следом. Ноги слушались плохо. Он чувствовал каждую плитку под подошвами, каждый шов, каждую каплю, попавшую за ворот футболки. Мир оказался слишком подробным. Обычно настоящее экономило на деталях. Возле дверей Соня остановилась.
— Ты обещал.
— Что?
— Не говорить о врачах.
— Я помню.
— Не помнишь.
— Почему?
— Потому что уже спросил, какой сегодня день. Это врачебный вопрос.
— Дата — не диагноз.
— У тебя всё диагноз.
Она вышла на галерею. Солнце стояло высоко. Часы над бассейном показывали половину двенадцатого. Антон достал телефон. Старый аппарат. Тот, которым он пользовался семь лет назад. Царапина возле камеры. Чехол, купленный Соней на рынке: синий, с жёлтым китом. На экране — 14 августа. Три пропущенных от Марины. Одно сообщение от врача: «Антон Михайлович, подтверждаем консультацию на 15 августа. Желательно приехать к 16:00. Возьмите последние анализы». Он перечитал. Потом ещё раз. Вот он. День, который Антон семь лет носил в голове как осколок. Пятнадцатого августа они должны были уехать в Москву. Новый врач обещал рассмотреть экспериментальную схему. Ничего не гарантировал. Такие люди никогда ничего не гарантировали, но говорили достаточно медленно, чтобы родители слышали надежду. Антон поднял взгляд. Соня уже шла к лестнице.
— Подожди.
— Я медленно иду.
— Я не об этом.
— А я об этом.
Она спускалась, придерживая полотенце одной рукой. Лопатки выступали сильнее, чем он помнил. Ноги были слишком тонкими. На правом колене свежая ссадина.
— Откуда это?
Соня посмотрела вниз.
— Что?
— Колено.
— Упала.
— Где?
— На лестнице.
— Когда?
— Вчера.
— Почему мне не сказала?
— Потому что ты бы вызвал лестнице врача.
Антон присел и потянулся к ссадине.
— Не трогай.
— Нужно обработать.
— Уже обработала.
— Чем?
— Чем положено.
— Кто?
— Я.
— Покажи.
Соня резко одёрнула ногу.
— Ты обещал.
— Это не врач. Это колено.
— Колено не отдельно от меня.
Антон выпрямился. Мимо прошла медсестра с подносом. Он узнал её. Светлана Сергеевна. Семь лет назад она приносила Соне таблетки и однажды перепутала дозировку. Антон устроил скандал, дошёл до главного врача и добился, чтобы женщину отстранили от их комнаты. Через неделю выяснилось, что дозировка была правильной. Антон не извинился. Тогда было не до того. Светлана Сергеевна улыбнулась:
— Доброе утро.
Антон не ответил.
— Пап.
— Что?
— Ты пялишься.
— Я её знаю.
— Она здесь работает. Очень сложная загадка.
Соня пошла дальше. Антон оглянулся на медсестру. Та остановилась у окна, проверила пузырьки и скрылась за дверью процедурной. Живая. Молодая. Ничего не знающая о том, что через семь лет Антон вспомнит её ошибку, а не имя. На первом этаже санаторий пах варёной капустой, хлоркой и кремом от загара. В холле у стойки стояла мать Антона. Он увидел её со спины. Светлая блузка. Тёмная юбка. Ключи на поясе. Она наклонилась над журналом и спорила с администратором о чьей-то путёвке. Антон остановился. Мать умерла четыре месяца назад. Но здесь она была моложе, прямее и злее. Волосы ещё не поседели полностью. Правая рука не дрожала. Она раздражённо постукивала ручкой по странице — всегда три раза. Антон мог подойти. Сказать, что знает дату её смерти. Спросить про бассейн. Про журнал. Про Леру. Про собственное имя, внесённое заранее.
Мать повернула голову. На мгновение их взгляды встретились. Никакого удивления. Она посмотрела на него так, будто давно ждала и уже успела рассердиться за опоздание. Потом перевела взгляд на Соню.
— Ты после бассейна? — спросила она.
— Да, бабушка.
— Волосы высуши. Простынешь.
— У меня не простуда.
Мать поджала губы.
— Люди болеют не только тем, что у них уже нашли.
Антон почти рассмеялся. Это была вся его мать в одном предложении: даже надежда у неё имела медицинское противопоказание.
— Мам.
Она посмотрела на него.
— Что?
Голос обычный. Недовольный. Живой. У Антона свело горло. Он хотел спросить, знала ли она, что бассейн отправляет людей в прошлое. Хотел спросить, почему записала Марину. Хотел предупредить о давлении, сердце, апреле. Вместо этого сказал:
— Ничего.
Мать кивнула.
— Тогда не стой посреди прохода.
Соня потянула Антона за рукав.
— Пойдём.
— Куда?
— Завтракать.
— Уже почти обед.
— Именно поэтому надо торопиться.
В столовой они сели у окна. На столе стояла алюминиевая сахарница, солонка в форме грибка и тарелка с сырниками. Соня полила их сгущёнкой так, будто мстила печени. Антон не ел. Он смотрел, как дочь режет сырник ребром вилки. Как вытирает сгущёнку с большого пальца. Как морщит нос, когда чай слишком горячий. Человеческая жизнь состояла из мелочей, пока не заканчивалась. После этого оставались даты, диагнозы и несколько фотографий. Мелочи уходили первыми. Вероятно, они были умнее.
— Тебе невкусно? — спросила Соня.
— Нормально.
— Ты не пробовал.
— Я не голоден.
— Тогда зачем взял три сырника?
Антон посмотрел на тарелку. Он действительно положил три. По привычке. В последние месяцы всегда брал больше, чем хотел. Остаток доедал, когда Соня отказывалась. К концу болезни он прибавил восемь килограммов. Тело решило запасать то, чего не хватало дочери.
— Соня.
Она подняла глаза.
— Что ты помнишь про завтрашний день?
— Завтра ещё не было.
— Я спрашиваю про планы.
— Уехать в Москву.
— Ты хочешь?
Соня положила вилку.
— Мы договорились.
— Я просто спрашиваю.
— Нет.
— Почему?
— Потому что не хочу.
— Это не причина.
— Для тебя — нет.
Антон наклонился ближе.
— Там будет врач.
— Ты уже сказал.
