Однако то, что я разглядел далее, задуманному разговору, как мне показалось, тоже способствовать не будет.
Потому что Лиза на этом холсте рисовала меня!
С холста прямо на меня смотрело моё собственное лицо, и написано оно было уже больше чем наполовину. Я увидел, как тонкой кистью она выводит черты этого лица, как осторожно наносит краску в тени под скулами, как правит линию подбородка, отклоняется, щурится и снова подносит кисть.
Всё это она делала по памяти, не отрываясь ни на мгновение, и по этой памяти выходило, что Лиза разглядывала меня куда внимательнее, чем я думал. Свет светильника ложился на холст ровным золотом, и лицо на портрете казалось живым. Причём смотрел этот нарисованный я мягче, чем привык смотреть на себя в зеркале настоящий. Похоже, именно таким целительница меня и видела все эти месяцы.
На несколько минут я попросту залип, стоя в тёмном проёме и боясь пошевелиться. В прошлой жизни мне доводилось видеть свои портреты: их заказывали к юбилеям фирмы услужливые заместители, и висели те портреты в переговорной, нагоняя тоску на посетителей. Ни один из них не имел ничего общего вот с этим холстом, написанным ночью для самой себя.
– Мне кажется, здесь всё очевидно, – подал голос Пушок.
Эта белка в последнее время очень редко оставляла меня одного, и избавиться от такого сопровождения было тем ещё заданием. Сейчас, впрочем, я был даже рад, что избавиться не вышло.
– Пожалуй, впервые я с тобой согласен, – мысленно ответил я и тихо удалился из комнаты.
Все задуманные по дороге разговоры для Лизы вмиг испарились из моей головы, будто их там и не было. Так же тихо я прикрыл за собой дверь и постоял секунду в коридоре, прислушиваясь.
Сердце у меня колотилось так, словно я только что уносил ноги от очередного монстра, хотя за дверью сидела всего лишь девушка с кистью в руках. Половицы подо мной милосердно молчали, и за это я был готов расцеловать весь свой ремонт. Убедившись, что в спальне всё тихо, я двинулся по тёмному коридору прочь.
– И что теперь будешь делать? – поинтересовался Пушок, когда спальня Лизы осталась позади.
– Выберу другую стратегию, – ответил я.
В переговорах такое случается сплошь и рядом. Ты готовишь одну повестку, а на месте выясняется, что говорить нужно совсем о другом и совсем иначе. Опытный переговорщик в такой ситуации откладывает старый сценарий в сторону, берёт паузу и перестраивается на ходу.
– У меня есть идея получше, – заявил Пушок через пару минут, когда мы уже подошли к моей комнате.
К слову, когда я только переместился в это тело, спальня моя находилась на первом этаже, среди пыли и рассохшейся мебели. Теперь же она расположилась на втором, неподалёку от кабинета, и это оказалось куда удобнее для человека, который засиживается над бумагами до поздней ночи. Внизу отныне живут слуги и останавливаются гости, там же Сухомлин обустроил залы для своих мероприятий. Но суть сейчас была вовсе не в этом!
Кажется, мозг цепляется за любую деталь, лишь бы не думать о…
– Скажи, она тебе нравится? – прямо спросил Пушок, когда я закрыл за нами дверь. Вот он и уловил то, от чего я мысленно “бежал”.
Вопрос этот повис в тишине ночной спальни. Отпираться перед существом, которое больше никто не может услышать, было бы глупо.
– Допустим, – ответил я.
– Тогда давай сделаем вот что. Только чур дослушать до конца и не фыркать раньше времени!
Я слушал, и брови мои поднимались всё выше. Задумка была авантюрная, местами до неприличия наглая, и в первую минуту мне захотелось щёлкнуть советчика по носу.
А вот к третьей минуте я поймал себя на том, что уже прикидываю детали. Чем дольше Пушок шептал, тем меньше возражений у меня оставалось.
Дослушав его до самого конца, я согласился.
Потому что, несмотря на все причитания, которые долгими вечерами уже были высказаны этой белке, семью я в прошлой жизни так и не создал. А хотелось ли? Вот на этот вопрос мне предстояло ответить самому себе.
***
Лиза открыла глаза, стоило утреннему солнцу коснуться её лица. Она поморщилась, натянула одеяло повыше и мысленно отругала себя за то, что с вечера не зашторила окна.
Полежав так с минуту, она всё же поднялась и села на кровати, нашаривая ногами домашние тапки. Может быть, хоть сегодня получится освободиться пораньше… Хотя кого она обманывает всеми этими утренними надеждами? Примерно такую мысль она думает каждое утро, а потом возвращается к себе затемно, вымотанная до звона в ушах, потому что некоторые пациенты словно поставили себе цель свести её в могилу!
Взять хотя бы Григория Мирославовича, того самого, который три дня отказывался пить микстуры. Горькие они ему, видите ли, на утончённый дворянский вкус.
Лиза прекрасно понимала, что горечь тут была ни при чём и что старик попросту над ней издевался, со всей своей светской обходительностью и комплиментами. Три дня она приходила к нему с той же склянкой, выслушивала рассуждения о погоде и о том, как строгость ей к лицу, и три дня уносила склянку нетронутой. А всё это лишь потому, что она женщина-целитель, и другой причины тут искать не надо. Слово женщины в лекарском деле ценится куда меньше мужского, и это правило Лиза выучила задолго до санатория. Стоило Всеволоду зайти в палату и сказать ровно то же самое, что она повторяла три дня подряд, и капризный старик тут же дал слово дворянина. Морсом, правда, выторговал себе запивать, но хоть так.
С приходом отца в санаторий ей стало заметно легче, спорить с Павлом Демьяновичем пациенты редко решались. Но и отец при всём желании не мог разорваться на всех разом. Именно в тот день он сопровождал группу гостей в соляную пещеру и Лиза оставалась в санатории одна. Вот и пришлось вчера идти просить о помощи Всеволода. А ведь она не может бегать к нему с каждым капризным стариком!
Хотя ей уже начинало казаться, что среди дворян расползаются слухи, будто в этот санаторий можно приехать за двумя удовольствиями разом: полечиться целебной водой и всласть поизмываться над целительницей. Жуть какая, если вдуматься, и стыд на всю губернию!
Лиза ещё раз поморщилась от своих мыслей и по привычке взглянула в дальний угол комнаты. Там, у окна, стоял мольберт с незаконченным портретом Всеволода. Ночной свет ему шёл больше утреннего, при светильнике тени под скулами казались глубже и живее.
Она чуть улыбнулась, разглядывая знакомые до последнего штриха черты. Потом прикусила губу и опустила взгляд. Никто и никогда не должен этого увидеть, вот что следовало помнить в первую очередь!
Лиза подхватила холст и быстро спрятала его в шкаф, за зимние платья, которые уже были приготовлены к холодам. Уже прикрывая дверцу, Лиза замерла, потому что до неё вдруг дошла вся глупость этой затеи. Она ведь, если вдуматься, живёт в живом доме. В том самом доме, который вырос из леса, а лес подчиняется Всеволоду и докладывает ему обо всём, что происходит на его землях. Вдобавок по этому дому летает призрак его деда, которого она не видит, зато призрак её, надо полагать, видит прекрасно. А ещё есть белка-фамильяр, которая вечно сидит у хозяина за пазухой и наверняка передаёт ему каждую мелочь. Сложно тут хранить секреты!
Девушка сняла с кресла шерстяную ткань и тщательно укутала портрет, прежде чем спрятать его в шкаф. Так будет спокойнее, хотя от леса, призраков и белки ткань, разумеется, не спасала. Уничтожать картину рука бы всё равно не поднялась.
Ей хотелось хотя бы закончить работу, довести до ума глаза, в которых пока не хватало той спокойной усмешки, с которой Всеволод встречал любые беды. А потом, чем чёрт не шутит, подарить портрет ему и во всём признаться.
Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль подальше. Нет, вот это было бы уже слишком даже для её ночных фантазий. Между ними лежала огромная разница в положении, и никакой портрет эту пропасть не сомкнёт. С ним должна быть какая-нибудь высокородная дворянка, как минимум дочь знатного барона. Юная, лет шестнадцати, максимум восемнадцати, со свежим личиком, приданым и полезными для рода связями. Так устроен этот мир, и барон Дубровский, при всех его странностях, остаётся бароном. Но уж никак не Лиза из обнищавшего рода, целительница на жалованье, чьи руки по локоть в чужих болячках.
К тому же она прекрасно видела, как к нему подбивает клинья Ярина. И пусть та тоже была из обедневшей семьи, по статусу она подходила Всеволоду куда больше. Вдобавок Лиза знала, что Всеволод давал Ярине некоторые обещания... Это злило её сильнее всех капризных стариков вместе взятых. Настолько, что Лиза и сейчас не заметила, как сжала кулаки, и опомнилась только тогда, когда ногти впились в ладони. Она разжала пальцы, посмотрела на четыре белых полукруга на коже и глубоко вдохнула, как учила пациентов перед болезненными процедурами.
И что ей, спрашивается, со всем этим делать? У неё нет ни единого шанса, и она это отлично понимает. Всё, на что её хватает, это плакать ночами и рисовать картины от полнейшей беспомощности. Замечательный арсенал для взрослой женщины, которая зашивала любые раны и не морщась вправляла вывихи здоровенным охотникам. Что же ей теперь, до конца жизни сидеть тут и лечить неблагодарных пациентов, которые вспоминают о благодарности только после того, как их ткнёт носом кто-нибудь мужского пола? И дальше притворяться невозмутимой, всё принимающей и заботливой, какой отец учил её быть с самого детства? Как же ей всё это надоело до самого нутра!
Гребень в её руке дрогнул и с треском прошёлся по волосам, выдирая спутанные пряди без всякой жалости. Лиза подняла глаза и поймала своё отражение в зеркале: ноздри раздуты, губы сжаты в белую нитку, на скулах горят два ярких пятна, а в руке зажат гребень с застрявшими в зубьях волосами. Хороша целительница, нечего сказать, хоть саму отпаивай успокоительным. Плотина, которую она возводила месяцами, трещала по всем швам, и подпирать её с каждым днём становилось труднее. Ещё немного, и всю эту тщательно запруженную воду прорвёт наружу, прямо на глазах у пациентов, у отца, у него…
Она отложила гребень, упёрлась ладонями в столешницу и стояла так, пока пятна на скулах не погасли, а дыхание не выровнялось до привычного, спокойного ритма. В очередной раз Лиза утрамбовала все эти мысли поглубже, туда, где им и место, надела свежий передник, поправила перед зеркалом воротничок и вышла к завтраку с дежурной улыбкой на лице.
В столовой уже пахло кашей и свежим хлебом, Степан хлопотал у буфета, а за окном занимался обычный, ничем не примечательный день.
– Как спалось? – внезапно спросил Всеволод, стоило ей сесть за стол.
Лиза от неожиданности едва не выронила ложку. Вопрос был самый обыкновенный, из тех, что люди задают друг другу каждое утро, но в том-то и дело, что Всеволод таких вопросов почти не задавал. Обычно его интересовали санаторий, пациенты, запасы трав и прочие дела, а тут вдруг “как спалось”.
Она была благодарна ему за многое. Он как минимум дважды спас её жизнь, а потом и отца её вытащил. И втайне ей очень хотелось, чтобы он вот так интересовался почаще. Не целительницей Елизаветой Павловной, а просто ею.
– Лиза, всё в порядке? – Всеволод чуть наклонил голову, заметив её замешательство.
– Да, – улыбнулась она. – Хорошо спала. Спасибо.
– Ты сегодня какая-то рассеянная, – заметил он.
– Просто день такой. Показалось, что проспала, вскочила второпях. Платье вон чуть задом наперёд не надела. Бывают такие дни, – улыбнулась она.
Его улыбка в ответ стала ещё шире, и от этой улыбки щекам Лизы сделалось горячо. Ей показалось, что она покраснела до самых ушей, как гимназистка, и оставалось лишь надеяться, что со стороны это спишут на жар от самовара.
Вот ведь странность, над которой в другое время она бы первая и посмеялась. Когда они обсуждают пациентов, дозировки и процедуры, она всегда держится ровно и строго, и маска её не даёт ни единой трещины. А стоило разговору свернуть на “как спалось”, и вся выучка полетела в тартарары.
– Я, наверное, пойду, – вдруг сказала она, поднимаясь из-за стола. Даже доедать не стала.
Ещё чуть-чуть, и она точно себя выдаст. Лучше отступить сейчас, пока щёки не заполыхали в полную силу.
– Хорошо. Только зайди сперва в лабораторию, – попросил Всеволод. Так он называл подвал, где смешивали травы, и название это ей втайне нравилось. – Я там оставил пару экспериментальных образцов. Хочу узнать, что ты скажешь. Но на людях пока не испытывай. Мало ли что я там наворотил, – чуть усмехнулся он.
– Хорошо, – ответила она, изо всех сил стараясь не улыбаться слишком широко, и вышла из столовой.
Вниз, к лаборатории, Лиза спускалась уже в рабочем настроении, и знакомый запах сушёных трав по дороге успокоил её лучше любого дыхательного упражнения. Она щёлкнула выключателем электрического светильника и посмотрела на рабочий стол.
Однако никаких склянок на нём не оказалось. Вместо них посреди столешницы стояла шкатулка тёмного дерева, с резной крышкой.
Лиза хмыкнула и подошла ближе, потому что это было по меньшей мере странно. Может быть, ингредиенты внутри, от света спрятаны?
Она открыла замочек, откинула крышку, заглянула внутрь и замерла. Пальцы её так и остались лежать на резной крышке, а пол лаборатории медленно поплыл у неё из-под ног.
Неужели он всё понял?..
Глава 5
– Ну рассказывай, – сказал я призраку после завтрака, когда Елизавета уже скрылась во дворе.
Валерьян в ответ посмотрел на меня с широченной ухмылкой. Было видно, что этот момент он растягивал сознательно и наслаждался каждой его секундой.
– Ну, она минут пять постояла над шкатулкой, прикрыв рот руками, – наконец ответил он и тут же показал, как именно: всплеснул полупрозрачными ладонями, прижал их к лицу и выпучил глаза.
Жестикулировал он при этом так, что хоть сейчас в театр на первые роли. Старый пройдоха определённо скучал по живой публике, и внук в качестве зрительного зала его вполне устраивал.
– Потом, видимо, шок с неё спал, – продолжил призрак, вернув на лицо серьёзность. – Она достала браслет. Я, кстати, ещё раз повторю, что не одобряю этот подарок, – пожурил меня Валерьян и погрозил пальцем. – Браслет этот принадлежал твоей покойной матери, между прочим. Семейная память, а ты её девицам раздариваешь. Одно из немногого, что твой предшественник не пропил.
– И то лишь потому, что я просто не знал, где он лежит. Когда узнал, было уже поздно! – зазвенел в моей голове голос Пушка.
– Так что, раз уж не пропил, отчего бы не пустить на благое дело, – усмехнулся я. – Продолжай.
– Благое дело, – проворчал Валерьян, но уже без прежнего запала. – Порядок должен в доме быть.
Валерьян картинно вздохнул, показывая, что снимает с себя всякую ответственность за судьбу семейных реликвий, и продолжил доклад.
– Она его надела. Долго вглядывалась в эти листья из серебра, поворачивала запястье к свету и так, и эдак. А потом широко улыбнулась. Ещё минут десять, наверное, так и стояла. Я уже заскучать успел, честно говоря. А потом произошло что-то странное.
– Что именно?
– Лицо её вмиг стало серьёзным, – Валерьян нахмурился, изображая. – Она поправила рукава, скрыла под ними браслет, закрыла шкатулку и вышла. Будто ничего и не было, – пожал он плечами. – Так что вот что я тебе скажу, внучок. Маску она носит такую, что не пробьёшь. Подступиться к ней будет довольно сложно. Но об её истинной личине мы теперь знаем.
– Знаем благодаря твоим ночным наблюдениям, – хмыкнул я.
– Ну что ж поделать, работа у меня такая, – пожал плечами Валерьян с видом честного труженика.
– Не работа. Ты это от скуки делаешь, – я прищурился. – Вообще, кто-то мне тут недавно пел, что энергии у него мало и появляться он может редко.
– Всё так и есть. Так и есть, – сказал дед, сделал постное лицо и растворился в воздухе прямо посреди разговора.
Но я ему, конечно, ни капельки не поверил. На жалобы про нехватку сил у Валерьяна энергии почему-то всегда хватало, как и на ночные обходы дома с инспекцией чужих секретов.
Итак, промежуточный итог у меня на руках имелся. Браслет Лиза приняла и даже надела, а значит, наотрез мой ход она не отвергла. Дальше по плану Пушка полагалось ждать и наблюдать, и это меня вполне устраивало.
Я поднялся в кабинет и достал два камня, оставшихся у меня после того, как было убито Тумалинское чудовище. Затем убрал их в поясную сумку и отправился в путь, к хранилищу Тенелиста. Однако не успел я и на десять шагов от поместья отойти, как меня окликнул Данила.
– Барин! Куда вы? Может, помощь нужна?
– Нет, Данила, службу неси и с места своего не уходи, я сам разберусь, – ответил я. – А кто искать будет, передавай, что к вечеру вернусь.
– Всё будет сделано, барин, – кивнул Данила, поправил ружьё на плече и вернулся на пост, хотя по его лицу было видно, что прогуляться со мной он был бы совсем не против.
У восточной опушки меня, как оказалось, уже ждали. Тишь лежала в траве, свернувшись широкими кольцами, а рядом с ней стоял Ярослав, и по его позе я сразу понял, что разговор предстоит повторный.
– Я всё же пойду с тобой, хозяин, – начал он.
– Нет, – отрезал я. – Мы это уже обсуждали утром. Сегодня я работаю с самой начинкой артефактов, и концентрация там будет запредельная. Мне хватит забот с собственной защитой, чтобы ещё и за твоей следить.
– Моя кровь…
– Твоя кровь останется при тебе вместе со всем остальным, – я положил руку ему на плечо. – Ярослав, ты мне нужен целым. За Тишь не переживай, к яме я её не подпущу, мне понадобится только её чутьё. Остаёшься за старшего по восточной стороне.
Он помолчал с полминуты, а потом неохотно кивнул. Спорить с хозяином змеиная натура ему пока не позволяла, хотя человеческая, судя по сжатым губам, уже очень хотела. Тишь подняла голову, посмотрела на Ярослава долгим взглядом и скользнула ко мне.
Идти пешком мне снова не пришлось: древний дух и в этот раз подсобил. Мох вынес меня знакомой дорогой через овраги и буреломы, высадил у кромки бывших гиблых земель и пообещал ждать зова. Дальше мы с Тишью двинулись вдвоём, и уже через четверть часа впереди показалась знакомая лужайка, под которой ждал своего часа замаскированный тайник.
Первым делом я окружил себя плотным энергетическим щитом, чтобы чужая магия не воздействовала на меня самого. И только после этого я опустился на корточки и коснулся земли рукой.
Корневая решётка послушно разошлась, дёрн свернулся в стороны, и тайник отворился передо мной так же охотно, как вчера закрывался. Я посветил кристаллом и посмотрел вглубь ямы.
А в следующую секунду криво усмехнулся, потому что внутри было совершенно пусто!
Утоптанное земляное дно, вмятины на местах, где ещё вчера лежали три накопителя, и ни следа самой начинки. Каким-то невероятным образом Тенелист смог забрать своё, причём забрать из ямы, которую я лично запечатал корнями и спрятал под дёрном. Моя маскировка стояла нетронутой до последней травинки, а добро из-под неё исчезло.
Я спустился на дно и осмотрел всё как следует. Корневая решётка над моей головой была цела, стенки ямы никто не подкапывал, и свежих ходов под землёй моё чутьё тоже не находило. Выходило, что накопители покинули тайник каким-то способом, о котором я даже не догадывался, и вот это нравилось мне куда меньше самой пропажи. Противника, чьи приёмы ты знаешь, можно просчитать. А тут в моём списке чужих возможностей появилась строка со знаком вопроса.
Злиться на себя я не стал, хотя повод имелся знатный. Вместо этого я мысленно отметил, что противник по части скрытности всё ещё даёт мне фору. Затем выбрался наружу и повернулся к Тиши. Василиск держался в стороне и внимательно следил за каждым моим движением.
– Можешь найти? – я наклонился к ней и указал на пустую яму. – Не думаю, что он смог унести их далеко.
Тишь приподнялась на кольцах, попробовала воздух раздвоенным языком, потом опустила голову к самой земле и принюхалась. Секунду она стояла неподвижно, а затем начала виться кругами вокруг ямы туда-сюда, расширяя петли с каждым заходом. На третьем круге её тело вытянулось в струну, голова указала на северо-восток, и Тишь заскользила через молодую траву так быстро, что мне пришлось перейти на бег.
Я поспешил за ней, и Тишь, которая вырвалась вперёд, принялась передавать мне череду образов, что видела перед собой. Вот лиса замерла у норы, провожая нас настороженным взглядом. Вот дикий кабан ломится через малинник по своим делам. Вот заяц прижался к земле под кустом, слившись с прошлогодней листвой.
Тишь всю эту живность попросту не замечала, хотя в другой день непременно свернула бы поохотиться. След вёл её вперёд, и она не отклонялась ни на шаг.
