— Для чего?
— Например, для того, чтобы погонять по лесу мужика, который собрался закопать свою женщину, — равнодушно пожимает плечами, поглядывая на меня. — Тот пистолет я сразу скинул.
— Он был официальным? То есть, зарегистрированным.
— Нет. По решению суда, следующие три года я не имею права владеть оружием.
— А ещё на что не имеешь права?
— Попадать в сомнительные ситуации, которые могут быть расценены, как нарушение закона.
— Например?
— Например, — опирается на стол, склонившись надо мной, — привезти в больницу искалеченную девушку, а потом отвечать на вопросы полиции, кто она и как я оказался рядом.
И теперь понятно, по какой причине я попала к Алисе и Герману — им объяснения не требуются.
— Я бы сказала всем, что ты меня спас.
— А через час-два была бы мертва, потому что и Артём, или как там его зовут, и хозяин парней, нашли бы тебя.
Выводы Клима верные, вот только он просчитал последствия ещё в тот момент, когда тащил меня по лесу, а я только сейчас понимаю, что не появись он, сейчас бы не задавала глупых вопросов.
— И что теперь? — Указываю на деньги.
— Купим тебе новую жизнь, — подмигивает, улыбаясь, но даже в моменты, казалось бы, радости, светло-серые глаза остаются грустными. — Новые документы — новая личность.
— То есть, мы поедем в паспортный стол?
Смотрит внимательно, а затем протяжно выдыхает, давая понять, что из моего рта вновь вылетело нечто глупое и раздражающее.
— Мы никуда не поедем. Я свяжусь с человеком, который сделает документы. Выгоднее сразу делать комплект.
— И сколько это стоит?
— Тридцать тысяч, — размахивает тремя пачками.
— Я не смогу отдать тебе такую сумму.
— Считай это платой за твою сегодняшнюю работу.
— А что дальше? У меня будут новые документы и?
— Свобода перемещений и возможность отправиться куда угодно.
— А связаться с родными можно?
— Не стоит. Хотя бы полгода, а в идеале год.
Озвученная перспектива не радует. Да, я смогу передвигаться по региону и стране, но поддерживать привычные связи не получится, а значит, придётся карабкаться в одиночку. Как?
— А свою старую жизнь я могу вернуть? — интересуюсь осторожно, чтобы вновь не нарваться на мужское раздражение.
— Можешь, но есть два условия. Первое, устранить Артёма, чтобы не опасаться за свою безопасность. Второе, решить вопрос с хозяином трупов.
— Устранить, значит, убить?
— Или надолго отправить в тюрьму.
— А как найти хозяина трупов?
— Пробить ребят, которые к тебе приходили. Дальше выяснить, что именно было украдено и постараться вернуть.
И вроде всё логично, только меня накрывает паника и ужас, потому что озвученные Климом действия невыполнимы. Как устранить Артёма? Как найти этого самого хозяина, а после что-то вернуть? И где это искать?
Снова дикая пульсация в висках и необходимость избавиться от «маски» на лице. Толстый слой тонального средства подсох, и теперь неприятно стягивает кожу. Но мысли носятся, как умалишённые в поисках решения. И оно есть: найти того, кто понимает, как действовать и главное не боится этого. И я на него смотрю прямо сейчас.
— Можно я останусь с тобой?
Глава 10
В глазах Клима отчётливо проносится желание послать меня подальше. Он уже сказал, что не планировал ко мне приближаться, а сейчас я изъявила желание остаться с ним. Необходимо прояснить, что я имею в виду, иначе есть шанс быть устранённой из его жизни прямо сейчас.
— Не насовсем. Временно. Пока я не смогу… пока не пойму, куда двигаться дальше. Могу взять на себя бытовые хлопоты или выполнить ещё какое-то задание. Конечно, если оно мне по силам.
— Остаться со мной — плохая идея.
— Другой у меня нет, — раздосадованно развожу руками, ощущая, как подступают слёзы, готовые явить мужчине мою обречённость.
Его взгляд перемещается сквозь меня, словно Клим прикидывает последствия моего присутствия, а я, затаив дыхание, жду вердикта.
— Останешься, пока не сделаем документы, а потом посмотрим.
— Спасибо, — мямлю, не веря, что даже не пришлось умолять Клима. — Пойду умоюсь, невыносимо, — касаюсь лица.
— Стоп. Волосы поправь и встань сюда. — Подводит меня к светлой стене и заставляет прислониться спиной. — Сделай серьёзное лицо и замри. — Кажется, даже не дышу, пока не понимая, что он задумал. Подхватывает телефон и наводит на меня. — Фото для документов, пока ты… — обводит пальцем лицо.
— Выгляжу как человек?
— Да. — Несколько щелчков. — Всё, можешь избавляться от макияжа.
И я избавляюсь, стоя перед зеркалом в ванной: каждое движение являет настоящую меня — избитую и раздавленную. Меня накрывает неожиданно. Откинув в сторону ватный диск, склоняюсь над раковиной, позволяя себе плакать: от боли, от обиды, от отчаяния и непонимания, как за короткий миг моя жизнь превратилась в подобие этой самой жизни. Лишившись всего, я оказалась в компании незнакомого человека, у которого прощу помощи. Нет — умоляю. Потому что без него не выберусь. Одна не выберусь.
Где-то там, за пределами этого дома существует Артём и человек, считающий меня соучастницей в краже. И следователь в этом списке не самый страшный пункт как по мне, потому что он руководствуется законом, а не правом силы.
Избавившись от давящего на солнечное сплетение напряжения, продолжаю удалять макияж. Слёзы нескончаемыми дорожками стекают по щекам, напоминая, что всё произошедшее ещё отзовётся во мне эмоциональным раздраем. А сейчас нужно собраться, утереть слёзы и выполнять указания Клима.
Очистив кожу, наношу мазь, которая приятно охлаждает, и возвращаю на место клипсу, потому что команды снять её не было. Ещё через несколько дней синие пятна трансформируются в жёлтые, а после и вовсе исчезнут. Интересно, когда перестанут болеть рёбра? Снимаю свитер, оценив удобство бандажа, который заказала вместе с вещами. Это однозначно более подходящий формат: не сползает и не виден под одеждой.
А её теперь у меня достаточно. Оказывается, наличие трусов является большой радостью. Переодеваюсь в домашний простой костюм и, выйдя в коридор, вдыхаю ароматные запахи.
— Я бы приготовила, — заявляю с порога, наблюдая, как Клим что-то нарезает. — Только скажи, что тебе нравится.
— Мне всё нравится, — отвечает не поворачиваясь. — После тюрьмы я только-только привык к нормальной пище.
— А чем кормят в тюрьме?
— На завтрак каша, немного сахара и чёрный хлеб. На обед первое, второе, редко с настоящим мясом, салат. На ужин картошка и рыба — и то и другое в разных вариациях. Все эти блюда не лучшего качества. Так кормили в СИЗО, где я шесть месяцев ждал приговора. В ИВС было намного лучше, но недолго. В тюрьме проще: есть магазин, где можно купить продукты. И посылки. Последнего у меня было в достатке, почти всё раздавал, немного оставлял себе.
— Почему немного?
— Вера, там свои правила. Если тебе что-то прислали, это становится общим.
— А кто присылал посылки? Родные?
— Мой работодатель.
— Тот, у которого ты работаешь водителем?
— Он. Не сам, конечно, это делали другие люди. Но от его имени.
Странная получается ситуация: Клим был осуждён за преступление, которого, как он утверждает, не совершал, а поддерживал его только работодатель. Сомневаюсь, что Соломенко или Мартовна с таким же рвением поддержат кого-то из своих сотрудников. Например, меня.
— А как там вообще в тюрьме? Общая атмосфера.
— С какой целью интересуешься? — Наконец, удостаивает меня вниманием, повернувшись и сложив руки на груди.
— Вдруг придётся там оказаться, — с сожалением выдыхаю, уже представив себя за решёткой. — Я не знаю, чем всё закончится. Если вообще закончится.
— Всё заканчивается. Не бывает бесконечных проблем.
— Но бывают неразрешимые. Как устранить Артёма? Как выяснить, что он украл? Как доказать следователю, что я не причастна к ограблениям?
— Для начала, поверь, что это возможно.
— С верой у меня проблемы, — вздыхаю, понимая, что никогда не надеялась на чудо и ничего не просила у Бога.
— Странно, а зачем тогда ладанку носила?
— Кого?
Вместо ответа он покидает кухню и почти сразу возвращается. Кладёт передо мной медальон, который я сразу отталкиваю, словно от него исходит угроза. Ползу по дивану, удаляясь от предмета и едва справляясь с паникой, потому что передо мной вещь Артёма. Кажется, ещё секунда и он войдёт в комнату, чтобы наброситься на меня.
— Это не моё, — растираю грудь, чтобы успокоить волнение. — Это его.
— Когда я привёз тебя к Доктору, ты сжимала кулон в ладони. Алиса отдала мне.
— Он носил его на цепочке. Наверное, сорвала, когда боролась. — Не помню, чтобы почувствовала момент, когда кулон оказался у меня. — Ты сказал «ладанка», что это такое?
— Вот смотри, — берёт предмет в руки и приближается ко мне, а я отползаю, пока не упираюсь в подлокотник. Клим, быстро считав мою реакцию, останавливается. — Обычно внутрь помещают небольшую частицу ладана, иконку или молитву. Бывают разных форм и размеров, даже в виде броши. Как правило, открываются. Этот тоже, — приближает кулон, рассматривая его, — здесь есть маленький винт, фиксирующий две половинки, но шляпка спилена.
— Зачем?
— Видимо, чтобы не открылся. Тяжёлый, кстати, — перекатывает на ладони, — и крупный.
— Странно, я бы не назвала Артёма верующим.
— Иногда люди верят и придерживаются убеждений, не оповещая других.
— Убеждений? Это каких? Например, «не убий»? Посмотри на моё лицо и вспомни, как этот человек копал для меня могилу.
— Согласен, — Клим выпрямляется и возвращается к плите, где что-то вовсю кипит. — Возможно, это подарок или память о дорогом для него человеке. Вариантов множество.
— Убери это, пожалуйста, — передёргиваю плечами. — Не хочу смотреть.
По какой-то причине, смотря на кулон, возникает ощущение, что Артём где-то рядом. Даже исподтишка поглядываю в окно, и, убедившись, что шторы опущены, выдыхаю. Наверное, слишком громко, потому что Клим реагирует.
— Вера, здесь ты в безопасности, — будто прочитав мои мысли, успокаивает.
— Знаешь, когда я поехала на осмотр дома, чувствовала себя странно. Здесь мне так спокойно, а там… — киваю в сторону. — Я теперь всегда буду бояться?
— Со временем это пройдёт. А если ты будешь знать, что Артём в тюрьме или умер, пройдёт быстрее.
— А как это связано?
— Ты не понимаешь? — Отрицательно качаю головой. — Почему ты боишься?
— Потому что я доверяла Артёму, но он пытался меня убить.
— Твой страх связан только с ним.
— Мне кажется, что я теперь буду бояться всего и всех.
— Насилие разрушает базовое чувство безопасности и доверие к миру. Человек закрывается, становится тревожным, гипербдительным и избегает любого общения. Но со мной же ты общаешься, хотя я тоже мужчина и физически намного сильнее.
— Ты — это другое, — прыскаю, считая, что Клим не понимает моего состояния.
— Почему?
— Ты меня спас.
— И? Где гарантия, что я не могу поступить, как Артём?
— Я не… — запнувшись, с трудом формулирую мысль. — С тобой я чувствую себя в безопасности.
