— Останешься, пока не сделаем документы, а потом посмотрим.
— Спасибо, — мямлю, не веря, что даже не пришлось умолять Клима. — Пойду умоюсь, невыносимо, — касаюсь лица.
— Стоп. Волосы поправь и встань сюда. — Подводит меня к светлой стене и заставляет прислониться спиной. — Сделай серьёзное лицо и замри. — Кажется, даже не дышу, пока не понимая, что он задумал. Подхватывает телефон и наводит на меня. — Фото для документов, пока ты… — обводит пальцем лицо.
— Выгляжу как человек?
— Да. — Несколько щелчков. — Всё, можешь избавляться от макияжа.
И я избавляюсь, стоя перед зеркалом в ванной: каждое движение являет настоящую меня — избитую и раздавленную. Меня накрывает неожиданно. Откинув в сторону ватный диск, склоняюсь над раковиной, позволяя себе плакать: от боли, от обиды, от отчаяния и непонимания, как за короткий миг моя жизнь превратилась в подобие этой самой жизни. Лишившись всего, я оказалась в компании незнакомого человека, у которого прощу помощи. Нет — умоляю. Потому что без него не выберусь. Одна не выберусь.
Где-то там, за пределами этого дома существует Артём и человек, считающий меня соучастницей в краже. И следователь в этом списке не самый страшный пункт как по мне, потому что он руководствуется законом, а не правом силы.
Избавившись от давящего на солнечное сплетение напряжения, продолжаю удалять макияж. Слёзы нескончаемыми дорожками стекают по щекам, напоминая, что всё произошедшее ещё отзовётся во мне эмоциональным раздраем. А сейчас нужно собраться, утереть слёзы и выполнять указания Клима.
Очистив кожу, наношу мазь, которая приятно охлаждает, и возвращаю на место клипсу, потому что команды снять её не было. Ещё через несколько дней синие пятна трансформируются в жёлтые, а после и вовсе исчезнут. Интересно, когда перестанут болеть рёбра? Снимаю свитер, оценив удобство бандажа, который заказала вместе с вещами. Это однозначно более подходящий формат: не сползает и не виден под одеждой.
А её теперь у меня достаточно. Оказывается, наличие трусов является большой радостью. Переодеваюсь в домашний простой костюм и, выйдя в коридор, вдыхаю ароматные запахи.
— Я бы приготовила, — заявляю с порога, наблюдая, как Клим что-то нарезает. — Только скажи, что тебе нравится.
— Мне всё нравится, — отвечает не поворачиваясь. — После тюрьмы я только-только привык к нормальной пище.
— А чем кормят в тюрьме?
— На завтрак каша, немного сахара и чёрный хлеб. На обед первое, второе, редко с настоящим мясом, салат. На ужин картошка и рыба — и то и другое в разных вариациях. Все эти блюда не лучшего качества. Так кормили в СИЗО, где я шесть месяцев ждал приговора. В ИВС было намного лучше, но недолго. В тюрьме проще: есть магазин, где можно купить продукты. И посылки. Последнего у меня было в достатке, почти всё раздавал, немного оставлял себе.
— Почему немного?
— Вера, там свои правила. Если тебе что-то прислали, это становится общим.
— А кто присылал посылки? Родные?
— Мой работодатель.
— Тот, у которого ты работаешь водителем?
— Он. Не сам, конечно, это делали другие люди. Но от его имени.
Странная получается ситуация: Клим был осуждён за преступление, которого, как он утверждает, не совершал, а поддерживал его только работодатель. Сомневаюсь, что Соломенко или Мартовна с таким же рвением поддержат кого-то из своих сотрудников. Например, меня.
— А как там вообще в тюрьме? Общая атмосфера.
— С какой целью интересуешься? — Наконец, удостаивает меня вниманием, повернувшись и сложив руки на груди.
— Вдруг придётся там оказаться, — с сожалением выдыхаю, уже представив себя за решёткой. — Я не знаю, чем всё закончится. Если вообще закончится.
— Всё заканчивается. Не бывает бесконечных проблем.
— Но бывают неразрешимые. Как устранить Артёма? Как выяснить, что он украл? Как доказать следователю, что я не причастна к ограблениям?
— Для начала, поверь, что это возможно.
— С верой у меня проблемы, — вздыхаю, понимая, что никогда не надеялась на чудо и ничего не просила у Бога.
— Странно, а зачем тогда ладанку носила?
— Кого?
Вместо ответа он покидает кухню и почти сразу возвращается. Кладёт передо мной медальон, который я сразу отталкиваю, словно от него исходит угроза. Ползу по дивану, удаляясь от предмета и едва справляясь с паникой, потому что передо мной вещь Артёма. Кажется, ещё секунда и он войдёт в комнату, чтобы наброситься на меня.
— Это не моё, — растираю грудь, чтобы успокоить волнение. — Это его.
— Когда я привёз тебя к Доктору, ты сжимала кулон в ладони. Алиса отдала мне.
— Он носил его на цепочке. Наверное, сорвала, когда боролась. — Не помню, чтобы почувствовала момент, когда кулон оказался у меня. — Ты сказал «ладанка», что это такое?
— Вот смотри, — берёт предмет в руки и приближается ко мне, а я отползаю, пока не упираюсь в подлокотник. Клим, быстро считав мою реакцию, останавливается. — Обычно внутрь помещают небольшую частицу ладана, иконку или молитву. Бывают разных форм и размеров, даже в виде броши. Как правило, открываются. Этот тоже, — приближает кулон, рассматривая его, — здесь есть маленький винт, фиксирующий две половинки, но шляпка спилена.
— Зачем?
— Видимо, чтобы не открылся. Тяжёлый, кстати, — перекатывает на ладони, — и крупный.
— Странно, я бы не назвала Артёма верующим.
— Иногда люди верят и придерживаются убеждений, не оповещая других.
— Убеждений? Это каких? Например, «не убий»? Посмотри на моё лицо и вспомни, как этот человек копал для меня могилу.
— Согласен, — Клим выпрямляется и возвращается к плите, где что-то вовсю кипит. — Возможно, это подарок или память о дорогом для него человеке. Вариантов множество.
— Убери это, пожалуйста, — передёргиваю плечами. — Не хочу смотреть.
По какой-то причине, смотря на кулон, возникает ощущение, что Артём где-то рядом. Даже исподтишка поглядываю в окно, и, убедившись, что шторы опущены, выдыхаю. Наверное, слишком громко, потому что Клим реагирует.
— Вера, здесь ты в безопасности, — будто прочитав мои мысли, успокаивает.
— Знаешь, когда я поехала на осмотр дома, чувствовала себя странно. Здесь мне так спокойно, а там… — киваю в сторону. — Я теперь всегда буду бояться?
— Со временем это пройдёт. А если ты будешь знать, что Артём в тюрьме или умер, пройдёт быстрее.
— А как это связано?
— Ты не понимаешь? — Отрицательно качаю головой. — Почему ты боишься?
— Потому что я доверяла Артёму, но он пытался меня убить.
— Твой страх связан только с ним.
— Мне кажется, что я теперь буду бояться всего и всех.
— Насилие разрушает базовое чувство безопасности и доверие к миру. Человек закрывается, становится тревожным, гипербдительным и избегает любого общения. Но со мной же ты общаешься, хотя я тоже мужчина и физически намного сильнее.
— Ты — это другое, — прыскаю, считая, что Клим не понимает моего состояния.
— Почему?
— Ты меня спас.
— И? Где гарантия, что я не могу поступить, как Артём?
— Я не… — запнувшись, с трудом формулирую мысль. — С тобой я чувствую себя в безопасности.
— А чтобы это чувствовать, нужно доверять. Вывод?
— Я боюсь только его… — шепчу, наконец, осознав логическую цепочку, к которой меня подводил Клим.
И теперь я согласна с ним: избавившись от Артёма, я избавлюсь от страха, пронизывающего меня. И мы возвращаемся к первоначальному вопросу: как это сделать?
— Ужин, — передо мной появляется тарелка с овощным рагу.
— Спасибо. Давай завтра я приготовлю? Не могу назвать свои кулинарные способности великолепными, но никто не жаловался.
— В еде и быту я не привередлив.
— И поэтому снял этот огромный дом?
Здесь как минимум восемь комнат, не считая кухни и санузлов, которых два. Такие дома обычно снимают или покупают люди семейные.
— Мне нужно было тихое место в получасе езды от города. Соседи приезжают только на выходные, а забор достаточно высокий, чтобы не видеть, что происходит на территории. Никому не интересно, кто я и что делаю, в отличие от многоквартирного дома, куда вряд ли смог без свидетелей внести тебя. Свободных вариантов было немного, этот подошёл по всем параметрам.
— Ты говорил о квартире в городе.
— Адрес регистрации, по которому меня может найти надзорный инспектор. Телефон, — поднимает со стола названный предмет, — всегда включён. Официальная работа, как показатель, что я встал на путь исправления.
— Мне показалось, или ты говорил, что трудишься водителем.
— Не показалось.
— В таком случае, почему грузчик? Ты ведь мог устроиться по профилю.
— Я и так работаю по профилю, только официальное трудоустройство в этой организации не предусмотрено. — Едва заметная улыбка, а затем Клим отводит взгляд.
— Левый доход?
— Можно и так сказать.
Односложные ответы, как показатель: он не хочет делиться подробностями своей жизни. Не со мной. Или ещё не время? Возможно, оно никогда не наступит, исходя из причин, по которым я всё ещё остаюсь рядом с ним.
— Завтра уеду в город. На работу. Заодно отвезу твоё фото и деньги.
— Сколько будут делать документы?
— Неделю. Плюс, минус.
— Так быстро?! — Даже не верится, что скоро у меня будет новая личность. — Получается, у меня будут поддельные документы?
— Настоящие. Сведения внесут во все базы данных, вопросов не будет.
Затихаю, переваривая новую информацию. Она, в общем-то, вся новая, но некоторые моменты удивляют и даже дезориентируют.
— То есть, любой человек может так сделать?
— Вера, любому человеку не нужно скрываться. Это первое. А второе, к таким людям обращаются через кого-то, кто может за тебя поручиться.
— За тебя поручились?
— Да.
— Кто?
— Коллега.
— Интересно, а у всех водителей есть возможность заказать новые документы?
— У таких, как я, есть.
— Каких? — Склоняю голову набок, ожидая хоть каких-нибудь деталей.
— Вера, если эта серия наводящих вопросов нацелена на получение информации, то я тебя разочарую — деталей не будет. Ты и так знаешь обо мне достаточно.
— Так ты говоришь, что я здесь лишняя?
— Об этом я сказал тебе сразу. Ты сама захотела остаться.
— Просто мне некуда идти, — откидываюсь затылком на спинку дивана, вновь сосредотачиваясь на пульсации в области затылка. — Странное ощущение… Словно я что-то долго строила, а потом это разрушили и как построить заново я не знаю.
— У тебя будут новые документы. Ты можешь создать любую историю.
— А как же знакомые и родные? — Перевожу взгляд на Клима, который равнодушно поглощает ужин. Да и странно надеяться, что он будет сочувствовать чужому человеку. — Люди, которые знают настоящую меня. А моя подруга, с которой я всем делилась?
— Найдёшь новую.
— И что я ей расскажу? Выдуманные факты и лживые истории из жизни? Я не умею врать.
— Поэтому считала себя плохим риелтором?
— И поэтому тоже, — пожимаю плечами, едва сдерживая слёзы. — Кристина сегодня так живо представляла объект, что я в очередной раз уверилась — продажник из меня паршивый.
