О том что он командир этих трёх людей. Что завтра они поедут в Каширу и там будут немецкие танки и снаряды и всё что означает настоящий бой. И от того как он командует — будет зависеть живы ли они.
Это было простое знание. Тяжёлое, но простое.
Он не боялся этого. Или боялся — но отрицал. Это тоже было из тела, из рук, из привычки. Командир должен быть боящимся ровно настолько чтобы не делать глупостей — и не больше. Остальное — в работу.
В барак он вошёл и увидел Ковальчука — тот уже знал. Сидел на нарах с тем же выражением с которым сидел всегда перед чем-то важным — внешне никакого выражения, внутри — работает.
Антипов не знал ещё. Возился с чем-то у своей полки — насвистывал тихонько, совсем по-мальчишески.
Сёмин чинил портянку — сосредоточенно, методично.
Родин встал в проходе.
— Завтра в четыре выдвигаемся, — произнёс он. — Кашира. Готовьтесь.
Антипов перестал насвистывать. Посмотрел на Родина — быстро, серьёзно. Что-то сдвинулось в нём — не страх, что-то другое. Собранность. Вот оно. Это хорошо.
Сёмин поднял взгляд от портянки. Кивнул медленно — с тем видом которым кивают когда ждали этого и вот оно пришло.
Ковальчук не кивнул — просто смотрел на Родина. Это был его способ сказать — понял, готов.
Больше ничего не было сказано, да и не нужно было.
Ночью снег прекратился.
Родин лежал на нарах и слушал тишину. Настоящую зимнюю тишину — плотную, ватную. Такая тишина бывает только когда снег лежит глубокий и впитывает все звуки.
Антипов справа уже спал — ровно, глубоко. Молодые умеют так, перед чем угодно. Может, это и правильно. Сёмин спал с другой стороны барака. Ковальчук — тоже. Все спали.
Родин лежал и думал о Кашире.
Там был Осетр — река. Там была дорога на Москву. Там стояли части, которые держали немца. И туда шли немецкие танки — через снег, через ноябрьское поле, с той механической методичностью которую он знал из своего потока. Немцы умели давить. Они не останавливались на усталость.
Наши умели держать. Это тоже он знал. Из того же потока, из цифр и дат и позиций — здесь, под Москвой, в ноябре сорок первого, немецкое наступление остановилось. Не сразу. Через кровь и потери и людей которые умирали в снегу под Каширой и Тулой и по всей этой линии.
Держали.
Он думал — завтра будет он в этой цифре. Один экипаж из тех кто держал. Маленькая точка в большой картине.
Это нужно было принять не как героизм и не как судьбу — просто как факт. Так устроено. Его место — здесь, в этой машине, с этими тремя людьми. Это место имеет смысл не потому что большое, а потому что настоящее.
Он закрыл глаза.
Думал о Дёмине. Поправляется — это он знал от Ковальчука который узнал от кого-то. Нога заживает, письмо дошло. Мать ответила. Это Родин не знал точно, но так хотелось думать — и думалось.
Думал о Петрове. Где-то в своей части, с новым командиром. Молчаливый, закрытый, но замок сдвинулся. Пироги с луком ждут.
Думал о Старцевой. Где-то с ранеными — делает что умеет, как велел отец. Её тетрадка наполняется новыми записями.
Эти люди были в нём теперь. Не как воспоминание — память не восстановилась, белая пустота никуда не делась. Но как что-то другое. Как части которые встали на место. Как комната которую начали обставлять.
Пустота стала меньше.
Не потому что заполнилась прошлым — прошлого по-прежнему не было. А потому что появилось настоящее. Дёмин, Ковальчук, Петров, Старцева, Антипов, Сёмин — это всё настоящее. Живое. Своё.
Этого хватало.
Родин повернулся на бок.
За окном была зимняя ночь — белая, тихая. В четыре утра нужно было вставать. Значит, сейчас нужно спать.
Он закрыл глаза и уснул — быстро, без усилий. Так спят люди которые знали что их ждет завтра.
***
В четыре утра плац был тёмным и морозным.
Термометр у двери барака — примерный, самодельный — показывал около двадцати. Или около того. Настоящий ноябрьский мороз, от которого перехватывает дыхание на первом шаге за порог.
Родин вышел первым и стоял у двери пока не привыкнут лёгкие. Звёзды над плацем — чёткие, зимние, без октябрьских облаков. Небо расчистилось за ночь и теперь горело над ними холодным и острым. Самый яркий — почти над головой, немного к западу. Родин смотрел на него секунду. Просто смотрел.
Потом пошёл к машине.
Ковальчук уже был там — само собой. Ходил вокруг с фонарём, проверял ходовую. Движения его в темноте были уверенными — он знал эту машину уже достаточно чтобы работать на ощупь.
Антипов подбежал — почти буквально подбежал, закутанный и с паром изо рта. Холод его не остановил, только сделал более живым. Полез на броню без вопросов — проверять своё.
Сёмин пришёл последним. Шёл ровно, тяжело, по-пехотному. Остановился у машины и положил руку на броню — просто так, без смысла. Потом убрал и начал готовиться к посадке.
Родин смотрел на всех троих и думал что каждый из них делает своё — без команды, без напоминания. Это был признак экипажа. Не людей которых посадили в одну машину, а людей которые уже понимают что они — одно.
Две недели. Это быстро.
— Готовы? — спросил он.
— Готов, — ответил Ковальчук.
— Готов! — у Антипова пар вырвался большим облаком.
Сёмин молча кивнул. По-сёмински.
— По местам.
Они рассредоточились по люкам. Металл в такой мороз обжигал руки через рукавицы — Родин почувствовал это когда взялся за край командирского люка. Привычное ощущение. Тело помнило.
Он залез последним — посмотрел на плац, на звёзды над ним, на тёмные силуэты других машин которые тоже готовились к выдвижению. Три машины из первой роты — его, плюс ещё две. Небольшая колонна. Но колонна.
Люк закрылся над ним.
Внутри — темнота, запах дизеля и заводской смазки, тепло которое ещё будет. Привычная теснота башни. Прицел прямо перед взглядом.
— Заводи, — сказал он Ковальчуку.
Двигатель взял с первой попытки — в мороз это хорошо. Значит, готовили правильно.
Т-34 задрожал — всем телом, как живое существо которое продрогло и теперь согревается. Родин чувствовал эту вибрацию через металл сиденья, через пол, через всё вокруг. Своё, знакомое.
В наушниках — голос Ковальчука:
— Мотор нормальный. Масло идёт. Готов к движению.
— Выдвигаемся, — сказал Родин. — Следи за колонной.
— Есть.
Машина тронулась.
Снег под гусеницами — хруст, давление, ровное движение. Плац пошёл назад в смотровых щелях — тёмный, белый, с расплывчатыми силуэтами строений. Потом — ворота парка. Потом — улица.
Серпухов проплывал мимо в темноте. Дома с тёмными окнами — здесь не светили. Деревья в инее. Редкий фонарь над перекрёстком, тусклый. Машина шла ровно, уверенно, не скользя — Ковальчук чувствовал дорогу через рычаги, это Родин знал.
На выезде из города они прошли мимо церкви — белой, с закрытыми воротами. Над крестом — звёзды. Родин увидел это в смотровую щель и на секунду что-то шевельнулось — глубокое, неназываемое. Церковь и звёзды над ней в ноябрьском холоде.
Потом осталась позади.
Дорога на Каширу шла через поля.
Снег лежал ровно — нетронутый, белый, уходящий к горизонту в темноте. Луны не было, но звёзды давали достаточно отражённого света чтобы поле не было чёрным. Белое поле в тёмно-синем. Красиво — он опять поймал себя на этом слове и опять не стал его прогонять.
Колонна шла в темноте. Три машины. Гул трёх дизелей сливался в один, негромкий и ровный в ноябрьском воздухе.
Антипов в наушниках — тихий, сосредоточенный. Молчал. Это хорошо. Молодые иногда начинают говорить от нервов, когда первый раз едут туда.
Сёмин тоже молчал. Сидел в своей тесноте и, наверное, думал о чём-то своём — о плотницкой работе, о колхозе, о пехоте из которой перевели. Или ни о чём конкретном — просто ехал и привыкал к тому что машина живая под ним.
Ковальчук вёл — ровно, без лишних движений. Это был его способ существовать. Делать дело и не тратить на это больше чем нужно.
Родин сидел в башне и смотрел вперёд.
Дорога уходила в темноту. Туда, где была Кашира. Туда, где немецкие танки давили вдоль берега. Туда, где нужно было держать.
Он думал — что это за жизнь такая. Без памяти, без прошлого, без истории. Только то что есть сейчас — машина, экипаж, дорога, задача.
Потом подумал — может, это не так и мало.
Малые Ключи лежат где-то за белым экраном. Может, откроются — когда-нибудь, как двигатель который берёт не с первой попытки. Может, нет. Это не в его власти.
В его власти — вот это. Здесь, сейчас. Три человека в машине которая идёт по ноябрьской дороге к Кашире. Держать. Выводить. Идти впереди.
Он знал как это делается.
Руки знали. Тело знало. И чего-то большего пока не требовалось.
Рассвет начинался за горизонтом — едва, тоненькой белой полоской. Восток светлел медленно, нехотя. Ноябрь отдавал ночь так же скупо как октябрь.
Родин смотрел на эту полоску и думал что сегодня будет трудный день.
Трудный — это нормально. Он умеет с трудным.
— Ковальчук, — произнёс он в переговорное устройство.
— Здесь.
— Как машина?
— Идёт, — короткий ответ. — Хорошо идёт.
Родин кивнул — сам себе, в темноте башни.
Хорошо идёт, — этого пока хватало.
Конец десятой главы.
Г
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
