Стальное братство. Огонь над Вязьмой.
Денис Громов
Стальное братство #1
Октябрь 1941 года. Вяземский котёл. Капитан Родин приходит в себя на мёрзлой земле среди голых берёз — живой, целый, но без прошлого. Личная память стёрта начисто: ни матери, ни дома, ни лиц. Осталось только имя в военном билете, запах машинного масла на комбинезоне и странное, необъяснимое знание — карты, позиции немецких дивизий, коридор к северу, которого нет ни на одной бумаге. Тело помнит то, что голова забыла.
Один посреди окружения, Родин начинает идти. Не к прошлому — к выходу.
Денис Громов
Стальное братство. Огонь над Вязьмой.
Глава 1
Я пришёл в себя от холода.
Не от боли — её не было совсем, что само по себе было странно. Когда человек лежит на мёрзлой земле в октябре, что-то обязательно должно болеть. Но тело молчало. Только холод — плотный, сырой, лежащий на мне как живое существо. Под лопаткой был камень или корень — что-то угловатое, твёрдое. Я не чувствовал его раньше, но теперь да, а это означало что я приходил в себя.
Я открыл глаза и увидел небо.
Серое. Не утреннее и не вечернее — просто серое, равномерно затянутое, без единого просвета. Такое небо бывает только в октябре в средней полосе — не злое, не красивое, просто никакое. Оно висело надо мной с полным безразличием, как потолок.
Я лежал и слушал — и постепенно, сквозь шелест ветра в голых ветках, начал различать другой звук. Низкий, непрерывный гул. Не отдельные выстрелы, а именно этот слитный гул, когда орудий так много, что они превращаются в один звук. Далеко. Километров десять, может пятнадцать.
Подниматься не хотелось. Тело было тяжёлым — не больным, просто тяжёлым, как бывает после очень глубокого сна. Но я всё-таки заставил себя сесть — медленно, опираясь на руки. Голова поплыла на секунду — мир качнулся, берёзы вокруг съехали куда-то вбок, потом вернулись. Я сидел и ждал пока выровняется.
Лес был осенний, почти голый. Редкие берёзы стояли вокруг как серые свечки. Листья лежали под мной толстым мокрым слоем. Пахло гнилью, прелой землёй, и ещё чем-то горелым — едва уловимым запахом гари, который шёл откуда-то с ветром.
Горелым пахло сильнее чем должно было бы от одного костра.
Я попробовал вспомнить, как здесь оказался — ничего.
Не провал в памяти — когда чувствуешь что что-то было и пытаешься нащупать край. Там была просто пустота. Белая, чистая, ровная. Я знал, что умею ходить и говорить и думать. Знал, что сейчас осень и что-то происходит — война, это слово стояло в голове отдельно и твёрдо, как гвоздь. Всё остальное — кто я такой, где был вчера, есть ли у меня семья — этого не было.
Я осмотрел себя.
На мне была танкистская форма — чёрная, с характерным запахом масла и дизельного топлива. Петлицы — капитанские. Руки целые, не обморожены. На правом виске — засохшая кровь, тонкая полоска. Значит, ударился. Не сильно — раз встал и думаю.
В левом нагрудном кармане что-то было — твёрдое и прямоугольное. Достал. Военный билет. Маленькая фотография смотрела на меня — незнакомое лицо. Немолодое, лет двадцати восьми. Родин Алексей Тимофеевич. Двадцать восемь лет. Малые Ключи, Орловская область. Инженер-конструктор. Призван в тридцать девятом. Командир танка, 4-я танковая бригада.
Тридцать девятый. Четвёртая танковая.
Я сложил билет и спрятал обратно.
Тогда же понял почему пахнет горелым. Где-то здесь — недалеко — стоит или лежит танк. Мой танк. Что с ним — не знал, но запах был тот специфический, который бывает когда горит машина, не дерево.
Встал — получилось со второй попытки. Прикинул направление по светлому пятну на небе. Восток — там. И оттуда — гул. Значит, наши где-то на востоке.
И тут что-то произошло в голове.
Слово появилось само по себе, без усилий — «Вязьма». Просто возникло, чёткое и холодное. И следом — другие слова, цифры, названия, факты. Вяземский котёл. Октябрь сорок первого. Пять советских армий в окружении. Немцы закрыли кольцо быстро, страшно быстро.
Я знал это. Знал так же твёрдо и подробно, как знают таблицу умножения — без воспоминания о том, где и когда учил. Просто знал. Как будто эти факты были вшиты в меня отдельно от всего остального, отдельно от личной памяти.
Постоял с этим знанием. Потом решил — сейчас не время. Сейчас нужно идти.
Я пошёл на восток.
***
Через двести метров нашёл то, что искал.
Танк стоял в небольшой низине — Т-34, мой по всей видимости. Левая гусеница была разорвана, каток разнесло. Башня развёрнута вбок от нормального положения. На броне — несколько характерных следов от снарядов, один пробил бортовую броню насквозь. Горение уже прекратилось — просто тихий дым из боевого отделения, едкий.
Я обошёл машину.
Люк механика-водителя открыт. Пуст. Значит, водитель либо выбрался сам, либо его вытащили. Командирский люк — тоже открыт. Это я, значит, вылез. Остальные люки — заряжающего и стрелка — задраены. Я остановился у них и постоял. Потом проверил. Пусто. Ушли раньше или вылезли с другой стороны.
Четыре человека в экипаже. Где трое — не знаю.
Внутри нашёл кое-что полезное — два пайка хлеба, завёрнутых в промасленную тряпку, фляжку воды, немецкий нож который лежал непонятно зачем, запасные портянки.
Взял всё.
В шлемофоне, который нашёл у основания башни, была записка — корявым почерком, карандашом: Товарищ командир, мы пошли на восток, к дороге. Ждать не стали — вы без сознания, крови мало, решили дойти за помощью. Кузов.
Кузов. Механик-водитель, значит. Фамилия что-то говорила — смутно, как имя которое слышал давно. Значит, трое ушли. А я остался. Очнулся один.
Я пошёл на восток вслед за своим экипажем.
***
Шёл, наверное, часа два.
Лес был тихий — неприятно тихий, как бывает в местах, откуда ушла жизнь. Птиц почти не было.
Я шёл и пытался думать связно. С одной стороны — белая пустота там, где должна быть личная память. С другой — поток фактов и знаний, который приходил когда был нужен. Я думал об окружении под Вязьмой — и знал цифры, знал примерные позиции немецких дивизий, знал что произошло и что произойдёт. Карта в голове — не нарисованная, а вживлённая.
И ещё одно. Когда я смотрел на разбитый танк, что-то откликалось внутри — не память конкретная, но что-то похожее на привычку. Руки знали как открыть люк. Ноги сами встали правильно когда я обходил машину. Тело помнило то, что голова не помнила.
Это значило что я был командиром давно. Не первый год.
Откуда это знание — я не понимал. Просто было.
Потом решил — думать об этом сейчас бессмысленно. Сначала нужно выжить.
При этом я был так увлечён тем, что со мной произошло, что чуть было не пропустил человека.
Я спустился в низину между двумя берёзовыми рядами. Он лежал под берёзой, на боку, поджав колени к груди, как ребёнок во сне. Если бы не пар изо рта — я мог бы принять его за мёртвого.
Я остановился в трёх шагах. Живой.
Подошёл и присел рядом. На нём была красноармейская форма — без шапки, голова обмотана тряпкой, старой, бурой от засохшей крови. На вид лет двадцать, может чуть больше.
— Эй, — позвал я. — Слышишь меня?
Ничего.
— Просыпайся. — Я потряс его за плечо — осторожно, не рывками. — Свои.
Он открыл глаза не сразу. Сначала веки дрогнули, потом открылись — мутные глаза, долго не понимающие. Потом, медленно, взгляд стал осмысленным.
— Живой? — спросил я.
— Вроде... — неувренно ответил он, смотря на меня растерянным взглядом. — Живой, только…
— Нога?
— Ага, — Он поморщился. — Вчера вечером упал здесь. Думал — посижу минуту. А потом не смог встать.
Я посмотрел на ногу. Левое бедро — штанина разрезана, рана перетянута тряпкой. Кровь засохла коричневым. Работа грубая, быстрая, но сделана — значит, когда перевязывал, силы ещё были.
— Осколок?
— Да. Вошёл и вышел. Но нога будто чужая стала.
— Как зовут?
— Дёмин. — Он сглотнул. — Алексей Дёмин, рядовой.
— Родин, — сказал я. — Капитан. Командир танка. Встать сможешь, если помогу?
Он попробовал — сначала самостоятельно. Приподнялся на локте, попытался сесть, опираясь на здоровую ногу. Лицо скривилось от боли. Но он всё-таки сел. Я помог ему только когда он потянулся вставать — подхватил под руку, придержал.
Дёмин встал и несколько секунд просто стоял — держась за берёзу, осторожно распределяя вес. Больная нога держала, но плохо.
— Идти надо, — произнёс я и осмотрелся по сторонам. — Здесь оставаться нельзя.
— Я понимаю, — ответил парень. — Только медленно буду.
— Как сможешь. Главное — идти.
Я тяжело вздохнул. Есть ли там наши? Есть ли вообще куда идти? Три недели в окружении — это много времени, чтобы перестать быть уверенным в чём-либо.
Воспоминания нахлынули неожиданно.
— Есть коридор к северу, — произнёс я, вспоминая всплывающие образы.
— Вы точно знаете?
— Точно.
Он помолчал секунду. Потом кивнул — медленно, как человек, который решил поверить не потому что доказательства убедили, а от безысходности.
— Тогда идём, — произнёс Дёмин, и из его груди вырвался тяжёлый вздох.
И мы пошли.
***
Дёмин держался хорошо — жердь, которую мы ему отыскали, делала своё дело.
Он заговорил первым.
— Я сам пришёл, — сказал он. — В военкомат. Не ждал повестки.
Я не ответил — просто слушал.
