— Слышала, мы идём в дорогу, — произнесла она.
— Да.
— Хорошо. Стоит взять запасные лезвия. На случай потери сил.
Она коротко мазнула взглядом по нам и, не сказав больше ни слова, направилась к арсеналу.
— Как всегда, сама общительность. — усмехнулся Рэйгар ей в спину.
— Зато, когда начнётся бой, её клинки говорят за десятерых, — Люциан пожал плечами.
Я посмотрел на них. Мы служили вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. В Ордене не принято было называть это дружбой — слишком человеческое слово для тех, кто пропитан Пустотой. Но это было братство. То единственное, что остаётся, когда ты слишком долго смотришь в лицо смерти.
— Выходим после заката, — сказал я, сворачивая последнюю карту. — Вглубь пойдем через перевал.
Я снова глянул вверх. Эвелин всё ещё была там и смотрела на нас так, будто мы были призраками из её кошмаров. Она ещё не знала, что настоящие кошмары начнутся сразу за воротами.
Но она не осталась просто наблюдать. Спустя минуту я услышал её шаги на лестнице. Она спустилась во двор и остановилась у стены, не вмешиваясь, но внимательно следя за каждым движением. Её взгляд цеплялся за мелочи: как Люциан спорит с учеником, который привел лошадь, не сумев её запрячь; как Рэйгар перебирает свитки; как Селена быстро и без лишних слов проверяет мелкое оружие с той самой сосредоточенностью, которая бывает у людей, привыкших к постоянному риску.
Вскоре Эвелин подошла ближе. Несколько мгновений она молчала, а потом вдруг сказала:
— У вас странный Орден.
Люциан, затягивавший ремни на седле неподалеку, взглянул на неё.
— Это комплимент?
— Нет.
— Жаль, — он издал короткий и сухой звук, похожий на смешок, и с силой дернул подпругу.
Она обвела взглядом двор: ученики, лошади, ящики... но в этом шуме не было чего-то важного, того живого гула, который обычно стоит среди людей. Никто не упоминал жён, не перебрасывался шутками о доме, не спорил о том, чьи дети быстрее растут.
Она повернулась к нам, и в её глазах читалось искреннее недоумение.
— У вас нет семей?
Люциан открыл было рот, чтобы выдать очередную колкость, но Рэйгар ответил первым:
— Нет.
— Совсем? — она нахмурилась.
— Совсем.
Эвелин посмотрела на меня, пытаясь найти ответ в прорезях моей маски.
— Это правило?
— Да, — отрезал я, принявшись убирать беспорядок.
Она замолчала, переваривая услышанное, но её упрямство взяло верх.
— Почему?
— Потому что наша жизнь принадлежит служению, — спокойно пояснил Рэйгар.
— То есть...
— То есть у нас нет времени строить семьи, — Люциан пожал плечами.
— И нет права, — добавил я. Мой голос прозвучал жестко, обрывая любые попытки сочувствия.
— Даже если кто-то захочет? — не унималась она.
— Никто не захочет, — я посмотрел на неё сверху вниз. — И не сможет. Когда ты впускаешь в себя Пустоту, обычные человеческие привязанности становятся невозможными. Либо ты Жнец, либо мёртв. Третьего не дано.
Эвелин перевела взгляд на учеников — подростков, мальчишек и девчонок в масках, которые с усердием таскали тюки.
— А дети? Откуда они берутся?
Селена впервые заговорила, не отрываясь от проверки клинков. Её голос был тихим, как шелест инея:
— Иногда заражаются дети. И если они не теряют разум сразу... Тогда они становятся частью Ордена.
— Вы забираете их?
— Мы воспитываем их, — поправил я. — Чтобы они выжили в мире, где для них больше нет места.
Она снова посмотрела на двор, на этих юных воинов, у которых никогда не будет дома, кроме крепости Храма.
— Значит... у вас нет другой жизни.
— Ни у кого в этом мире нет другой жизни. — снова усмехнулся Люциан, закидывая сумку на спину лошади.
— До старости мало кто доживает, — добавила Селена.
Эвелин ничего не ответила, но узы передали, как эта мысль задела её. Она стояла посреди нашего двора, как живой осколок прошлого, и осознавала, что мы — не просто воины. Мы — тупиковая ветвь человечества, созданная только для того, чтобы сражаться. От этой внезапной честности мне самому стало не по себе. Внутри на секунду вспыхнуло глухое недовольство собственной судьбой.
— Хватит глупых допросов, — я кинул стопку пергамента на стол. — Ты всё равно не поймешь этого своим «мирным» разумом. Иди к себе и переоденься в то, что тебе подготовили. Через пару часов мы выходим.
Эвелин бросила на меня колючий взгляд — смесь неприязни и разочарования. В этот миг связь между нами натянулась до звона: моё раздражение, коснувшись её, вернулось ко мне удвоенным. Этот резонанс превращал наши чувства в шторм, где эмоции бились друг об друга, нарастая с каждой секундой. В груди, подстегиваемая её безмолвным вызовом, закипала настоящая злость.
— Ты — не человек, Каин, — прошипела она. — Ты просто кусок камня, в который забыли вдохнуть жизнь.
— Остроумно, — я чуть наклонил голову. — Главное, чтобы твои ведьминские Хранилища оказались полезнее твоего языка. Свободна.
***
Мы выехали после заката, когда небо окончательно выцвело до серого, а первые звезды потерялись в мареве над горизонтом.
Тяжёлые кованые ворота Храма медленно поползли в стороны. Холодный вечерний воздух, пахнущий пылью и сухой травой, хлынул во двор, заглушая запах ладана и старого камня. Лошади тревожно переступали копытами, чувствуя смену обстановки.
Селена первой вывела свою кобылу к воротам, её силуэт почти сразу слился с сумерками. Рэйгар в последний раз проверил ремни на седле, Люциан поправил воротник. Все движения были скупыми и привычными.
Я посмотрел на Эвелин. Она сидела в седле напряжённо, её пальцы крепко сжимали поводья, но в самой посадке чувствовалась уверенность — ведьмы её времени уж точно не привыкали к каретам. Но через связь я ловил совсем другое.
Напряжение. Густая, липкая тяжесть, от которой сводило мои собственные плечи.
Она смотрела не на дорогу, а на то, что лежало за её пределами. Вместо лесов и живых полей её родного Миридана перед нами расстилалось жуткое пространство. Земля здесь была серой, покрытой сетью трещин, словно её высушили изнутри.
Для неё это не был просто путь к Хранилищам. Это был первый шаг в мир, который больше не принадлежал ей. Мир-труп.
— Поехали, — мой голос из-под маски прозвучал глухо.
— Почему ночью? — спросила Эвелин, ухватывая поводья удобнее.
— Мы предполагаем, что твари Разлома чувствуют пульсацию жизни, тянутся к живым. Днём, на фоне живого мира, мы для них — ледяные провалы. Ночью всё остывает, и мы становимся тенями среди теней. Скрыть одну ведьму в темноте проще, чем четверых Жнецов, которые днём торчат у них перед носом, как бельмо на глазу.
Копыта ударили по камню, сменяясь мягким топотом по сухой земле. Ворота Храма со стоном закрылись за нашими спинами, отсекая единственный источник тепла.
Эвелин вздрогнула от этого звука.
— Не оборачивайся, — бросил я ей, не поворачивая головы. — Там больше нет ничего, что могло бы тебе помочь. Теперь только дорога.
Глава 10. Эвелин
Мы ехали всю ночь. Сначала дорога вилась через холмы вокруг Храма — пологие каменистые склоны и старые тропы, по которым Жнецы ездили десятилетиями. Но чем дальше копыта наших лошадей отмеряли мили, тем сильнее менялся мир.
Когда начало светать, я впервые по-настоящему осознала масштаб катастрофы.
Сначала я заметила тишину. Она была неестественной и давящей. Дороги в Миридане никогда не были такими пустыми. В моё время между городами всегда кипела жизнь: скрипели повозки торговцев, пели паломники, крестьяне гнали скот на ярмарки. Люди всегда были в движении.
Теперь дорога была мёртвой артерией. Поутру мы встретили лишь одну телегу. Старик, завидев чёрные силуэты Жнецов издалека, судорожно дернул вожжи и съехал на обочину, уступая путь. Он даже не поднял головы, когда мы проезжали мимо, словно надеялся, что если он не посмотрит на нас, то и смерть его не заметит.
Я проводила его долгим взглядом.
— Он боится вас, — сорвалось у меня с губ.
Люциан, ехавший чуть впереди, издал короткий сухой звук, который под маской заменял ему смешок.
— Большинство людей боится.
— Но вы их защищаете.
— Одно другому не мешает, Ведьма.
Я посмотрела на остальных. Рэйгар был спокоен, его плечи были расслаблены, казалось, для него пустые поля вокруг были самым привычным пейзажем в мире. Селена держалась чуть в стороне, её голова постоянно поворачивалась, сканируя кромку леса.
Каин возглавлял отряд. Он ни разу не оглянулся, но я чувствовала его. От него исходило ледяное спокойствие и тяжелая, как гранит, сосредоточенность. Для него этот распад был нормой. Для меня — агонией моей родины.
Мой мерин шёл неохотно, то и дело встряхивая головой, чтобы отогнать сонную одурь; под моими коленями перекатывались его уставшие мышцы. Жнецы же сидели в седлах неподвижно, а их кони, мощные и угрюмые, мерно вбивали копыта в дорожную пыль, не выказывая ни капли усталости — пугающее отражение своих хозяев.
К полудню мы проехали первую деревню. Или то, что от неё осталось. Поля вокруг заросли сорной травой, заборы покосились, а крыши домов провалились внутрь, обнажая чёрные рёбра стропил. Двери болтались на петлях, жалобно поскрипывая на ветру. Окна скалились выбитыми стёклами.
Я невольно придержала поводья, замедляя коня.
— Что здесь случилось?
— Всё. — Люциан даже не повернул головы в сторону руин.
— Это не ответ.
— Демоны, — в его голосе прозвучало скучающее безразличие. — Одержимые. Иногда просто голод. Когда люди бегут, деревни умирают быстро.
Я смотрела на пустые пороги и на мгновение серая реальность подёрнулась дымкой.
— Эй, осторожнее, егоза! — со смехом крикнул мне смуглый булочник, когда я, ещё совсем девчонка, едва не снесла его лоток с горячими калачами.
Воздух в тот полдень в предгорьях Мирадана был таким густым от запахов, что его, казалось, можно было пить: печёное тесто, сушёная мята и мокрая земля. На площади визжала скрипка, а босоногие мальчишки с хохотом проносились мимо, сжимая в кулаках ворованные яблоки. Я помнила, как солнце припекало макушку, как звенел в ушах детский смех и как пахли руки матери, когда она протягивала мне ломоть горячего хлеба, густо намазанный мёдом.
— Ешь, пока теплое, — улыбнулась она, поправляя мой выбившийся локон.
Я зажмурилась от этого, чувствуя на губах сладость и вкус безмятежного, бесконечного лета...
Резкий порыв ледяного ветра ударил в лицо, вырывая меня из видения. Золотой свет погас, оставив лишь мрак.
— Вы не пытаетесь вернуть такие места? — спросила я, в горле встал ком.
— Сначала нужно удержать те города, что ещё живы. Сил на пепелища у нас нет, — ответил на этот раз Рэйгар.
Я замолчала. Таких деревень становилось всё больше. Одни были сожжены дотла, другие просто брошены. В одном месте я увидела колодец, вокруг которого стояли три аккуратных деревянных домика. Двери были распахнуты настежь, а во дворе валялись перевёрнутые ведра. Будто люди бросили всё и бежали в ту же секунду, как увидели нечто на горизонте.
По спине пробежал могильный холод.
Конь подо мной внезапно всхрапнул и попятился, отказываясь идти мимо распахнутых дверей ближайшего дома. Его уши плотно прижались к черепу, а по шее прошла мелкая дрожь. Каин, заметив это, коротким, жестким движением перехватил поводья своей занервничавшей лошади, но даже не замедлился. Для него страх животного был лишь помехой в пути, которую следовало игнорировать.
— Здесь ведь кто-то жил совсем недавно.
Селена коротко кивнула. Её маска была повернута к дороге.
— И где они?
— Скорее всего, в ближайшем городе.
Я посмотрела на широкую спину Каина. Он не сбавлял темп. Ему было плевать на брошенные ведра и пустые дома. Он вел нас к скалам, и этот путь пролегал через кладбище моих воспоминаний.
К вечеру на горизонте выросли стены. Мы все чертовски устали, тела ныли от долгой скачки, а разговоры в пути окончательно затихли. Город поднимался над равниной ломаной линией, почти сливаясь с каменными предгорьями.
