В другое время этот вопрос мне доставил бы немало боли, но сейчас я только грустно качаю головой, уже не ощущая той бури в душе.
— Нет, а у вас?
— О, у меня двое. Мальчик и девочка. Они прекрасны…
— Верю! — Смотрю на девушку, и взгляд падает на приоткрытые губы. Бог мой, как же я хочу ее поцеловать. Знаю, что это совершенно непрофессионально, но с самой первой встречи с Машей я чувствую невероятную связь с ней. Словно мы знакомы уже очень давно.
Она отвечает на мой взгляд из-под опущенных ресниц, и я невольно наклоняюсь ближе. Еще мгновение, и это произойдет. Она и я одни в пустом доме – это может закончиться тем, о чем мы потом пожалеем. Но сил остановиться совершенно нет. И когда наши губы вот-вот соприкоснутся, звонит телефон.
— Да? — прокашлявшись, отвечаю я.
Маша сама подскакивает и, заливаясь румянцем, не знает, куда убежать. Я останавливаю ее движением руки и, закончив разговор, шепчу:
— Извините, если я вас смутил. Я не хотел… Я уезжаю на неделю по делам, так что готовить пока не нужно.
— Я поняла, да, конечно… — все так же смущается девушка.
— И, Маша…
— Да? — Она поднимает на меня взгляд серых глаз.
— Картина. Я хочу, чтобы вы сами выбрали, где мы ее повесим.
Улыбаюсь ей на прощание и ухожу из комнаты. Сжимаю руки в кулаки, ругая себя за слабость. Ну надо же, как мальчишка, чуть не набросился на девушку, словно век их не видел. Но должен признать, таких, как Маша, я еще не встречал.
Она вся словно девушка-нежность. Хочется с ней разговаривать, узнавать…
Но она, скорее всего, счастлива замужем. Вот и двое детей есть. Застарелая боль снова царапнула в сердце. Хотелось бы мне быть тем самым мужем Маши.
Отвлекаюсь, только чтобы собрать вещи и еще раз попрощаться с Марией, потом сразу уезжаю на работу. Звонил заказчик. Нашли редкий экземпляр для его коллекции. Аукцион состоится завтра в Париже. И я непременно должен быть там, чтобы оценить качество и подлинность картины. И, если все будет хорошо, перебить любую предложенную сумму.
Радуюсь, что смогу немного проветрить мысли. Ведь губы до сих пор саднят от не случившегося поцелуя.
Глава 11
Маша
Работать у Егора Кирилловича на удивление легко и приятно. Он не проверяет мою работу, не контролирует время прихода и ухода, не жалуется на вкус еды. Наоборот, он только хвалит, но в большую часть времени его просто нет дома. Мне так хочется поговорить с ним, узнать, почему он такой грустный, что случилось с ним, что он так поспешно и надолго покинул страну. Но я понимаю, что мой интерес — это лишнее. Он всего лишь мой начальник, а я его домработница. Он не виноват, что я ждала его появления все три года. Сначала мне казалось, что он придет и обязательно потребует что-то взамен денег, я даже сердилась на то, что не могу не принять эти деньги. Но потом я поняла, что он не придет.
Часто мне казалось, что я вижу его на улице, я улыбалась незнакомцам и хотела поблагодарить, но это оказывались совершенно чужие люди. Думать, что я ему понравилась, у меня не хватало смелости, ведь встретились мы, когда я выглядела как сбежавшая из психушки беременная беспризорница. Я хотела с ним поговорить. Спросить, почему он так сделал, почему помог. Но Егор так мало бывал дома, что поговорить у нас не получалось.
Мирончик и Аля с радостью узнали, что у меня новая работа. Мирон начал придумывать, какой подарок он хочет на день рождения, а Аля по-деловому расспрашивала, куда это меня угораздило устроиться.
Сегодня я отвожу малышей в детский сад, а сама еду в дом Егора. Работы напланировала много, но настроение прекрасное. Нужно было приготовить поесть, а потом заняться уборкой. Мне хотелось перестирать все запыленные шторы, перемыть всю посуду, а после заняться бесчисленными картинами, статуэтками и другими предметами роскоши, которые превратились в не пойми что из-за количества пыли.
К обеду я готовлю еду и убираю кухню, а потом решаю пойти наверх. Когда я протираю фарфоровые статуэтки, мне вдруг вспоминается песенка, которую пела мне мама в детстве. Думая, что дома никого нет, кроме Лойса, который бегал где-то во дворе, я начинаю напевать незамысловатый мотив, но буквально сразу слышу тихий шорох за спиной. От неожиданности вскрикиваю и оборачиваюсь.
Передо мной стоит сконфуженный Егор с картиной в руках. Хоть он и извиняется, что помешал мне, но я чувствую, как щеки заливает румянец.
Вот черт! Распелась тут…
— Я привез картину и ключи от той комнаты, что вы просили, — говорит Егор, будто оправдываясь.
— О, замечательно. Я как раз там и уберусь. А что за картина?
Признаться, я была восхищена коллекцией Егора. У него, кажется, были собраны все реплики картин знаменитых художников, а может, не реплики, кто знает…
— Давайте пройдем в комнату, я все расскажу.
— Хорошо, конечно! Только поменяю воду в ведре…
Меня радует, что мы можем поговорить с мужчиной хоть немного. А уж об искусстве я готова говорить вечно.
Егор заводит меня в комнату, которая до сих пор была заперта. Я видела, что Егор не хочет пускать меня туда. Словно в том месте он запер кусочек своей души. Я не настаивала, не желая давить на старые раны. Но сегодня он сам решился.
Зайдя внутрь, я понимаю, что это простая спальня. Да, удивительно нежная и светлая, но видно, что в ней никто не жил.
— Какая чудесная комната! — говорю я бодро. — Как хорошо, что вы нашли от нее ключи!
— Да… — тянет он тихо.
— Ну что ж, показывайте картину. Оценим, подходит ли она к этой обстановке, или же придется менять обои!
Я улыбаюсь Егору, радостная, что мы вместе, и он улыбается мне в ответ. В этот момент между нами словно протягивается какая-то невидимая нить, связь.
— Вот, смотрите!
Я подхожу к картине и аккуратно беру небольшое полотно в руки.
— Ох, как же красиво… Только не говорите, что это Рембрандт.
— Вы разбираетесь в живописи? — поднимает он брови в удивлении.
— Да, немного интересовалась… Когда было время.
Я стесняюсь своего прошлого только потому, что довольно большой его отрезок я сама себе не принадлежала.
— Приятно удивлен! Но нет, это не Рембрандт, хотя стиль написания невероятно похожий. Краска не успела застареть, да и навскидку этой картине не больше двухсот лет.
— Расскажите подробнее, — прошу я, не в силах сдержать любопытство.
— У нее такая необыкновенная история, но я узнаю о ней подробнее. Нужно только время.
— Понимаю, — киваю я. У таких работ должна быть история, иначе все это пыль.
Он приглашает меня присесть на диван и рассказывает удивительную историю о старушке, которая не могла иметь детей и навлекла своим поступком в молодости беду не только на себя, но и на весь свой род. Эта картина служила оберегом их семье, и женщина оказалась ее недостойна. Так она сказала, когда отдала полотно Егору.
— То есть она досталась вам даром? — удивляюсь я.
Разве такое возможно?
— Маргарита Петровна сказала, что я оплатил ее три года назад…Но я что-то не совсем понял, о чем речь.
Я долго смотрю на него в надежде, что он вспомнит меня, но мужчина явно не понимает, почему старушка сказала, что тот оплатил ее три года назад. А ведь она точно имела в виду нас с малышами…
Я улыбаюсь. Неужели на земле еще остались такие бескорыстные люди?
— Что такое? — улыбается он мне в ответ.
— Да так, ничего… Это удивительно… У вас есть дети, Егор Кириллович? — спрашиваю я. Мне почему-то кажется, что такие мужчины, как он, не хотят детей, предпочитая карьеру семье.
— Нет, а у вас?
— О, у меня двое. Мальчик и девочка. Они прекрасны…
Вспоминаю малышей и вдруг замечаю, что Егор хмурится точно так же, как это делает Аля, когда о чем-то задумывается.
Я, наверное, схожу с ума…
— Верю! — шепчет он, и взгляд его падает на мои губы.
***
Внизу живота становится предательски тяжело. Я уже забыла это чувство бабочек в животе. Когда все внутри горит от страсти, а губы пересыхают в желании почувствовать поцелуй. Сердце отбивает рваный ритм, а губы Егора все ближе…
Когда мне кажется, что он вот-вот меня поцелует, раздается звонок телефона.
— Да? — прокашлявшись, резко отвечает он, отпрянув от меня.
Я чувствую себя ужасно. Боже, что он подумает обо мне? Что я вешаюсь на него? Как же стыдно! Мечусь, не зная, куда бежать от своего позора, но Егор останавливает меня жестом, пока говорит по телефону.
Он кладет трубку и говорит:
— Извините, если я вас смутил. Я не хотел… Я уезжаю на неделю по делам, так что готовить пока не нужно.
— Я поняла, да, конечно…
— И, Маша…
— Да? — Поднимаю на него взгляд, и все внутри дрожит.
— Картина. Я хочу, чтобы вы сами выбрали, где мы ее повесим.
Слово «мы» приятно вибрирует в воздухе. Мы…
Закусываю губу, осознавая, что влюбилась. Да что там, наверное, я влюбилась в него еще в день рождения малышей. Ведь никто никогда для меня не делал столько хорошего, как этот неизвестный тогда мужчина. И чем больше я его узнаю, тем больше мое сердце наполняется нежностью к нему.
Но мечты мои прерываются звонком мобильного. Я вытягиваю телефон с кармана и, увидев номер воспитательницы из детского сада, быстро нажимаю зеленую кнопку.
— Да, Людмила Петровна, я вас слушаю!
— Мария? Здравствуйте! У Мирона и Алисы высокая температура. Алису даже стошнило несколько раз. Вы приедете или нам вызывать скорую?
— Я приеду! — кричу я, дрожащими пальцами отключая звонок.
Мечусь по комнате, не зная, что делать, за что хвататься. Наверное, каждая мать так реагирует на болезнь своих детей, но мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется. Я всегда была одна с ними, сама не спала ночами, когда у них были ангины и отиты, мне казалось, мой страх за них оставит меня наутро седой. Но всходило солнце, и все казалось не таким страшным.
Сейчас же я несусь к машине и, прыгая на переднее сиденье, несусь в сад. Доезжаю за полчаса, проезжая на все красные. Заношусь на всех парах в сад и вижу своих малышей – вялых, с болезненным румянцем на щеках, отчего все внутри переворачивается от страха.
— Что с ними?
— Думаю, вирус, медсестра осмотрела, сказала, горло красное у обоих, но налетов нет.
— Хорошо! Мы справимся!
Я быстро собираю детей и веду в машину. Пристегнув их на заднем сиденье, я тянусь к сумке, чтобы найти мобильный, но понимаю, что забыла ее дома у Егора. Вот блин, так торопилась…
А там же кошелек, деньги, без которых даже в аптеку не заедешь. Что ж, придется возвращаться.
— Алис, Мирон, сейчас заедем на мою работу, нужно забрать мамину сумочку, и сразу домой. Потерпите?
Смотрю в зеркало заднего вида и понимаю, что им совсем плохо. Что же делать? И оставить даже не на кого!
Ничего не остается! Нужно ехать обратно.
Везу детей к Егору, радуясь, что мужчина уехал на несколько дней. Не думаю, что ему бы понравилось то, что я притащила своих детей к нему, да еще и болеющих. Приезжаю к дому и оглядываюсь назад. Мирон заснул, а Аля совершенно позеленела.
— Мамочка, меня тошнит!
Бегом выскакиваю из машины и вынимаю дочку из кресла. Алису тут же рвет. Когда в желудке у нее уже ничего не остается, она безвольно виснет у меня на руках.
— Мамочка, можно поспать немного? Твой начайник не будет лугаться? Мне кажется, я не смогу плоехать в машине ни минуты.
— Да, конечно, зайчонок. Конечно, не будет!
Вынимаю Мирона и несу двоих малышей в дом. Не зная, где у Егора спальня, я боюсь залезть на чужую территорию, поэтому отношу детей в ту комнату, которую мне сегодня открыли. Похоже, там никто не жил до этого, поэтому ничего не случится, если мы там переночуем. К тому же вещей в комнате нет, порядок не нарушим.
Я раздеваю детей и, порывшись в аптечке Егора, нахожу нужные лекарства от температуры. Дав детям выпить по таблетке, я раздеваю их до маечек с трусиками и, постелив на диване, укладываю спать. Сама же сажусь на пол рядом, каждые три минуты щупая лбы двойняшек.
«Надо бы вызвать скорую или детского врача…» – мелькает мысль. Но температура начинает падать, и я, расслабившись, сама засыпаю прямо на полу, оперевшись на край дивана.
Просыпаюсь, уже когда на улице непроглядная ночь. Дети сопят мирно и тихо, жар прошел. Но что меня разбудило? Встаю и, протерев глаза, слышу какой-то странный звук снизу. Проснуться быстрее мне не помог бы даже кипяток, вылитый на голову. Я аккуратно выхожу из комнаты, стараясь не шуметь, и тихонько спускаюсь на звук. Тут же из темноты показывается мохнатая фигура Лойса. Глажу его по загривку: мой мальчик тоже услышал шум и вышел защищать меня. Луна освещает лестничные пролеты, но дальше внизу ничего не видно. Неужели грабители?
Мы спускаемся на второй этаж, и темнота полностью окутывает нас. Вдруг неожиданно загорается свет, и я вскрикиваю, закрывая рот рукой.
