— Как ни прискорбно это говорить, но обещание моей сестре. Она умерла три года назад и взяла с меня обещание, что я отдам эту картину только вам. Лично вам. Она видела вас по телевизору и уже тогда сказала, что полотно должно остаться у вас.
— Что же это за картина? — вежливо интересуюсь я. — И почему именно мне?
— Это работа неизвестного художника. По словам моей прабабушки, ее написал мой прапрадед. Она передавалась из поколения в поколение как оберег на счастливое деторождение и семейное благополучие.
На этих словах у меня сжимает в груди, но я стараюсь не подавать виду и слушаю Маргариту Петровну дальше.
— Так вот, ни у меня, ни у сестры не осталось детей. К сожалению, Бог наказал нас за то, что я, будучи молодой, избавилась от ребенка. Картину некому передать, но сестра моя была не совсем простой. Она многое знала и многое видела. И вот, когда она увидела вас как коллекционера редких изданий и антиквариата, сразу сказала, что я должна срочно доставить картину вам. Но так сложилось, что она умерла на следующий день, а я занялась похоронами. Когда же я все-таки попыталась вас найти, мне сказали, что вы уехали.
— Да, я уезжал на время из страны.
— Вот теперь я узнала, что вы вернулись, и сразу пришла к вам. Возьмите ее… Чувствую, что мне тоже недолго осталось, я должна выполнить свой долг.
– Хорошо. Покажите, пожалуйста, полотно. Я смогу оценить его стоимость только после тщательной проверки, которая занимает обычно около месяца.
— О, нет-нет! Я не могу взять за нее не копейки. Посмотрите сами…
Женщина аккуратно снимает тряпку с картины, и передо мной предстает чудесная фреска. На ней изображена женщина с двумя младенцами. Работа выполнена в стиле Рембрандта, что невероятно притягивает меня.
Подхожу ближе и приподнимаю раму. Краска отливает пылью и сыростью. Нужно срочно реставрировать полотно, иначе оно будет потеряно для человечества навсегда.
— Но как? Вы хотите отдать ее просто так? Я не могу…
— Можете! Вы уже оплатили ее. Три года назад.
— О чем вы? — Чувствую, как холодеют пальцы рук.
— Я не знаю, так сказала моя сестра. — Старушка встает и кивает мне. — До свидания, мистер, я очень рада, что успела выполнить последнюю просьбу своей сестры. Пусть вас благословит Господь.
Маргарита Петровна уходит, оставляя меня в полном замешательстве.
— Оплатил три года назад?
Задумчива оглядываю картину, и на ум приходит только одно – та беременная девушка, которую я привез к роддому и которой оставил деньги на первое время.
Я решаю, что обязательно заберу картину домой и повешу ее в детской. Пора уже прощаться со своей печалью.
— Елизавета, я отъеду ненадолго!
— Да, конечно, Егор Кириллович.
Я аккуратно заматываю картину и, поставив ее на переднее сиденье, фиксирую ремнями. Мне хочется сделать это прямо сейчас. Распахнуть двери комнаты, где я не был уже несколько лет, посмотреть в глаза своим страхам, своей боли и отпустить. А картина… она буквально стала спусковым крючком на пути к этому.
Захожу домой и по открытой двери понимаю, что Маша еще тут. Неспешно поднимаюсь наверх с картиной в руках и вдруг застываю, слыша очень знакомую песню.
— Ой, как за луной спрятались две звездочки…
Прислушиваюсь к тонкому, тихому и невероятно мелодичному голосу. Он завораживает.
— Тучи, не плывите, звездочек моих не ищите…
Подхожу ближе и оказываюсь за спиной Маши, которая вытирает пыль и поет старую, но такую знакомую откуда-то колыбельную.
— Звёздочки мои дорогие, не пугайтесь туч, они не плохие…
Простыня с картины с тихим шорохом падает на пол, и девушка вскрикивает, резко оборачиваясь.
— Ох, Егор Кириллович, это вы…
— Извините, если напугал…
***
Она неловко мнет в руках губку для пыли и переминается с ноги на ногу.
— Это вы меня извините. Распелась тут, словно дома. Просто не ожидала, что вы вернетесь так рано.
— Я привез картину и ключи от той комнаты, что вы просили.
— О, замечательно. Я как раз там и уберусь. А что за картина? — внимательно поглядывает на меня девушка, а я даже замираю от искреннего интереса в ее глазах. Линда никогда не интересовалась картинами, да и в целом моей работой. Маша же буквально светится им.
— Давайте пройдем в комнату, я все расскажу, — киваю ей, улыбнувшись. Не знаю зачем, но я хочу рассказать ей и о странной старушке, и о комнате, которая когда-то предназначалась моим детям.
— Хорошо, конечно! Только поменяю воду в ведре…
— Не стоит, просто пойдемте!
Маша кивает, и я веду ее на третий этаж. Постояв пару минут перед дверью, я все же открываю ее, и запах пыли тут же ударяет в нос.
— Ох, зря я не взяла инструмент. Тут же не убирались тысячу лет!
Девушка по-деловому заходит в комнату и распахивает тяжелые шторы, впуская в помещение солнечный свет. Взору предстают светлый, немного запыленный ковер с толстым ворсом, тумбочки и комод цвета слоновой кости, диван из бежевой кожи и небольшая кровать с молочным невесомым балдахином. Вряд-ли с первого взгляда можно было понять, что это детская, но только потому, что здесь не было колыбели. Ее я выкинул сразу, как только ушла Линда. Вынес во двор и спалил к чертовой матери.
— Какая чудесная комната! — восклицает Маша радостно. — Как хорошо, что вы нашли от нее ключи!
— Да… — тяну я.
— Ну что ж, показывайте картину. Оценим, подходит ли она к этой обстановке, или же придется менять обои! — Девушка улыбается, и от этого в душе становится так легко и просто, что я не могу не улыбнуться в ответ.
— Вот, смотрите! — Я поворачиваю к ней полотно, и Маша подходит и аккуратно берет его в свои руки.
— Ох, как же красиво… Только не говорите, что это Рембрандт.
— Вы разбираетесь в живописи? — Поднимаю брови.
— Да, немного интересовалась… Когда было время, — замявшись, отвечает она.
— Приятно удивлен! Но нет, это не Рембрандт, хотя стиль написания невероятно похожий. Краска не успела застареть, да и навскидку этой картине не больше двухсот лет.
— Расскажите подробнее! — просит она, увлеченно разглядывая полотно.
— У нее такая необыкновенная история, но я узнаю о ней подробнее. Нужно только время.
— Понимаю, — кивает Мария.
Я приглашаю ее присесть на диван и начинаю рассказ:
— Так вот, сегодня ко мне постучалась одна удивительная старушка…
Я рассказываю ей все, что произошло сегодня, а девушка слушает меня с открытым ртом, время от времени поглядывая то на картину, то на меня.
— То есть она досталась вам даром? — удивляется Маша.
— Маргарита Петровна сказала, что я оплатил ее три года назад…Но я что-то не совсем понял, о чем речь.
Девушка долго смотрит на меня и, покусывая губу, улыбается.
— Что такое? — улыбаюсь ей в ответ.
— Да так, ничего… Это удивительно… У вас есть дети, Егор Кириллович? — вдруг спрашивает Маша.
В другое время этот вопрос мне доставил бы немало боли, но сейчас я только грустно качаю головой, уже не ощущая той бури в душе.
— Нет, а у вас?
— О, у меня двое. Мальчик и девочка. Они прекрасны…
— Верю! — Смотрю на девушку, и взгляд падает на приоткрытые губы. Бог мой, как же я хочу ее поцеловать. Знаю, что это совершенно непрофессионально, но с самой первой встречи с Машей я чувствую невероятную связь с ней. Словно мы знакомы уже очень давно.
Она отвечает на мой взгляд из-под опущенных ресниц, и я невольно наклоняюсь ближе. Еще мгновение, и это произойдет. Она и я одни в пустом доме – это может закончиться тем, о чем мы потом пожалеем. Но сил остановиться совершенно нет. И когда наши губы вот-вот соприкоснутся, звонит телефон.
— Да? — прокашлявшись, отвечаю я.
Маша сама подскакивает и, заливаясь румянцем, не знает, куда убежать. Я останавливаю ее движением руки и, закончив разговор, шепчу:
— Извините, если я вас смутил. Я не хотел… Я уезжаю на неделю по делам, так что готовить пока не нужно.
— Я поняла, да, конечно… — все так же смущается девушка.
— И, Маша…
— Да? — Она поднимает на меня взгляд серых глаз.
— Картина. Я хочу, чтобы вы сами выбрали, где мы ее повесим.
Улыбаюсь ей на прощание и ухожу из комнаты. Сжимаю руки в кулаки, ругая себя за слабость. Ну надо же, как мальчишка, чуть не набросился на девушку, словно век их не видел. Но должен признать, таких, как Маша, я еще не встречал.
Она вся словно девушка-нежность. Хочется с ней разговаривать, узнавать…
Но она, скорее всего, счастлива замужем. Вот и двое детей есть. Застарелая боль снова царапнула в сердце. Хотелось бы мне быть тем самым мужем Маши.
Отвлекаюсь, только чтобы собрать вещи и еще раз попрощаться с Марией, потом сразу уезжаю на работу. Звонил заказчик. Нашли редкий экземпляр для его коллекции. Аукцион состоится завтра в Париже. И я непременно должен быть там, чтобы оценить качество и подлинность картины. И, если все будет хорошо, перебить любую предложенную сумму.
Радуюсь, что смогу немного проветрить мысли. Ведь губы до сих пор саднят от не случившегося поцелуя.
Глава 11
Маша
Работать у Егора Кирилловича на удивление легко и приятно. Он не проверяет мою работу, не контролирует время прихода и ухода, не жалуется на вкус еды. Наоборот, он только хвалит, но в большую часть времени его просто нет дома. Мне так хочется поговорить с ним, узнать, почему он такой грустный, что случилось с ним, что он так поспешно и надолго покинул страну. Но я понимаю, что мой интерес — это лишнее. Он всего лишь мой начальник, а я его домработница. Он не виноват, что я ждала его появления все три года. Сначала мне казалось, что он придет и обязательно потребует что-то взамен денег, я даже сердилась на то, что не могу не принять эти деньги. Но потом я поняла, что он не придет.
Часто мне казалось, что я вижу его на улице, я улыбалась незнакомцам и хотела поблагодарить, но это оказывались совершенно чужие люди. Думать, что я ему понравилась, у меня не хватало смелости, ведь встретились мы, когда я выглядела как сбежавшая из психушки беременная беспризорница. Я хотела с ним поговорить. Спросить, почему он так сделал, почему помог. Но Егор так мало бывал дома, что поговорить у нас не получалось.
Мирончик и Аля с радостью узнали, что у меня новая работа. Мирон начал придумывать, какой подарок он хочет на день рождения, а Аля по-деловому расспрашивала, куда это меня угораздило устроиться.
Сегодня я отвожу малышей в детский сад, а сама еду в дом Егора. Работы напланировала много, но настроение прекрасное. Нужно было приготовить поесть, а потом заняться уборкой. Мне хотелось перестирать все запыленные шторы, перемыть всю посуду, а после заняться бесчисленными картинами, статуэтками и другими предметами роскоши, которые превратились в не пойми что из-за количества пыли.
К обеду я готовлю еду и убираю кухню, а потом решаю пойти наверх. Когда я протираю фарфоровые статуэтки, мне вдруг вспоминается песенка, которую пела мне мама в детстве. Думая, что дома никого нет, кроме Лойса, который бегал где-то во дворе, я начинаю напевать незамысловатый мотив, но буквально сразу слышу тихий шорох за спиной. От неожиданности вскрикиваю и оборачиваюсь.
Передо мной стоит сконфуженный Егор с картиной в руках. Хоть он и извиняется, что помешал мне, но я чувствую, как щеки заливает румянец.
Вот черт! Распелась тут…
— Я привез картину и ключи от той комнаты, что вы просили, — говорит Егор, будто оправдываясь.
— О, замечательно. Я как раз там и уберусь. А что за картина?
Признаться, я была восхищена коллекцией Егора. У него, кажется, были собраны все реплики картин знаменитых художников, а может, не реплики, кто знает…
— Давайте пройдем в комнату, я все расскажу.
— Хорошо, конечно! Только поменяю воду в ведре…
Меня радует, что мы можем поговорить с мужчиной хоть немного. А уж об искусстве я готова говорить вечно.
Егор заводит меня в комнату, которая до сих пор была заперта. Я видела, что Егор не хочет пускать меня туда. Словно в том месте он запер кусочек своей души. Я не настаивала, не желая давить на старые раны. Но сегодня он сам решился.
Зайдя внутрь, я понимаю, что это простая спальня. Да, удивительно нежная и светлая, но видно, что в ней никто не жил.
— Какая чудесная комната! — говорю я бодро. — Как хорошо, что вы нашли от нее ключи!
— Да… — тянет он тихо.
— Ну что ж, показывайте картину. Оценим, подходит ли она к этой обстановке, или же придется менять обои!
Я улыбаюсь Егору, радостная, что мы вместе, и он улыбается мне в ответ. В этот момент между нами словно протягивается какая-то невидимая нить, связь.
— Вот, смотрите!
