Блондинка для дракона

Кухня была огромной. Потолки — высокие, с закопчёнными балками, на которых висели связки сушёных трав и каких-то кореньев. Вдоль стен тянулись каменные плиты, а над ними в огромных чёрных котлах что-то булькало, издавая ритмичные, почти музыкальные звуки. Но больше всего меня поразило освещение: здесь не было свечей — вместо этого над рабочими столами парили светящиеся шары, похожие на маленькие солнца, которые мягко покачивались в воздухе. Огонь в печах тоже был необычным — он переливался синим и зелёным, и над ним поднимался пар, который тут же рассеивался серебряной пылью.

Я сделала шаг вперёд, разглядывая это великолепие, и в тот же момент услышала звон — кто-то уронил ложку. Я обернулась на звук и увидела его. Он стоял у дальнего стола, замерев, как статуя, и глядел на меня огромными, круглыми, как блюдца, глазами. Мальчик. Лет двенадцати, не больше. Худой, в заляпанном мукой фартуке, который болтался на нём как парус на швабре. И его кожа была зелёной. Ярко-зелёной, цвета молодой листвы или лайма. На голове — рыжий, торчащий ёжик волос, а из-под фартука виднелись босые ноги с широкими ступнями и длинными пальцами.

— Ой, — сказала я, и он вздрогнул, попятившись и прижавшись спиной к столу. В его руках был зажат огромный нож для разделки мяса, и он, кажется, начал дрожать.

— Вы… вы… — заикаясь и шёпотом, проговорил он. — Вы госпожа. Вы не должны быть здесь. Здесь слуги. И тролли. И… меня убьют, если вы что-то скажете!

Я подняла руки в примирительном жесте, делая шаг назад, чтобы не напугать его ещё больше:

— Эй-эй, тихо. Я не кусаюсь. И ничего никому не скажу. Честное тролльское! — и я почему-то скрестила пальцы за спиной, хотя он, конечно, не видел.

Мальчик (тролль, надо полагать, раз зелёный) всё ещё дрожал, нож дрожал в его руке, но он не убегал. Он просто смотрел на меня, и в его глазах плескался ужас пополам с любопытством.

— Вы не злая? — спросил он, и голос его был тонким, почти девичьим, с лёгким акцентом, как будто он перекатывал слова на языке. — Потому что госпожа Анна, говорят, может превратить в жабу любого, кто её разозлит. И я… я тут всего второй месяц. Я не хочу быть жабой!

Я рассмеялась, и он отпрянул, но потом, видя, что я смеюсь беззлобно, чуть расслабился.

— Дорогой мой, — сказала я, понижая голос до заговорщического шёпота, — чтобы превратить кого-то в жабу, нужно уметь колдовать. А я, знаешь ли, только учусь. И вообще, я пришла не с инспекцией. Я пришла… есть. Я голодна как дракон после зимней спячки.

Он опустил нож, но всё ещё смотрел с подозрением:

— Правда? Вы просто голодны?

— Правда-правда, — я пошлёпала себя по животу, и он тут же издал предательский, громогласный рык. — Слышишь? Это он говорит. Не я. Так что, покормишь меня? Или мне придётся уходить не солоно хлебавши и искать другую кухню?

Мальчик сглотнул, потом неуверенно кивнул. Он положил нож на стол, снял перепачканный фартук и начал суетливо двигаться по кухне, бормоча под нос:

— Я сейчас, ваша светлость. У нас остался вчерашний пирог с мясом, я разогрею. Есть суп из корней, холодный, но вкусный. И булочки, тёплые, я только что достал из печи… Ой, а вдруг вас кто-то увидит на кухне? Меня же выпорют!

— Никто не увидит, — сказала я, садясь на деревянную скамью у длинного стола, на котором были разложены пучки трав и разноцветные порошки в баночках. — Я пришла тайно. Даже свечи не зажигала. Только я и ты. И твоя зелёная кожа, которая, кстати, очень классная. Как у настоящего тролля из сказок.

Он обернулся на меня с удивлением, и его лицо осветила робкая улыбка. Он был милым — с большими ушами, чуть заострёнными, и длинным носом, который придавал ему забавный, озорной вид.

— Правда? А меня дразнят внизу. Говорят, я слишком зелёный даже для тролля.

— Фу, — фыркнула я. — Ты — кулинар. Ты умеешь готовить. Это круче, чем любой цвет кожи. Давай, показывай, что там у тебя за пирог.

Он засуетился, достал из печи противень с огромным пирогом, от которого пошёл такой аромат, что у меня свело скулы, и поставил передо мной. Потом принёс глиняную тарелку, вилку и даже свежий кусок хлеба — пухлого, румяного, с хрустящей корочкой.

— Я не знаю, чем вы любите запивать, — сказал он, застенчиво теребя фартук. — У нас есть травяной чай или молоко с мёдом. Если хотите — я подогрею.

— Молоко с мёдом, — сказала я, уже отрезая кусок пирога. — Это звучит как эликсир богов. Давай.

Пока он грел молоко на синем огне, я вонзила вилку в пирог. Мясо было сочным, с какими-то незнакомыми пряностями — остренькими, но приятными, а тесто таяло на языке. Я зажмурилась от наслаждения и чуть не застонала в голос.

— Боже, это вкуснее, чем всё, что я ела за последний год, — проговорила я с набитым ртом. — Слушай, как тебя зовут, кулинарный волшебник?

Он покраснел (насколько может покраснеть зеленокожий) и потупился:

— Меня зовут Тим. Тимли-Тимли, но это длинно. Просто Тим.

Я кивнула, потом дожевала кусок пирога, облизала вилку (потому что манеры, конечно, аристократические, но когда вкусно — тут уж не до этикета) и откинулась на скамье, чувствуя, как приятная тяжесть разливается по телу. Молоко с мёдом согрело изнутри, и я окончательно перестала быть голодным, злым драконом и превратилась в довольную, сытую кошку.

— Тим, — сказала я, ставя кружку на стол, — ты не просто поварёнок. Ты волшебник. Настоящий. Если бы при дворе знали, какие пироги ты печёшь, тебя бы отсюда за уши не вытащили — все бы хотели, чтобы ты готовил только для них.

Тим зарделся (его зелёные щёки потемнели до цвета тёмного олива) и засмущался, теребя край заляпанного фартука:

— Ваша светлость, вы слишком добры. Я просто умею чувствовать продукты. Моя бабушка говорила, что у троллей нюх на правильные сочетания. Правда, она ещё говорила, что мы должны пугать людей, а не кормить их… но я не умею пугать. Я умею только стряпать.

— И прекрасно, — я похлопала его по плечу, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности. — Тысячу раз прекрасно. Тот, кто умеет вкусно кормить, гораздо полезнее того, кто умеет пугать. Поверь мне, у меня большой опыт общения с разными людьми. Или с разными существами. Страх — он быстро проходит, а хороший ужин запоминается навсегда.

Тим заулыбался во весь рот, и его длинные зубы — чуть заострённые, как у всех троллей — сверкнули в свете магических шаров:

— А вы правда будете приходить ещё? Я могу приготовить что-нибудь особенное. У нас в кладовой есть яйца виверны, правда, маленькие, но из них получается отличный омлет. И ещё я умею делать десерт из светящихся ягод — он похож на звёздную пыль, если его посыпать сахарной крошкой.

Я представила этот десерт, и у меня потекли слюнки:

— Тим, если ты меня сейчас опять раздразнишь, я съем ещё один пирог, а мне уже и так пора наверх, чтобы никто не хватился. Но давай договоримся: я буду спускаться сюда иногда, когда не сплю. Только чур — никому ни слова. Это наш секрет, понял?

Тим торжественно приложил руку к груди:

— Клянусь огнём очага и своей зелёной кожей! Я никому не скажу. Даже старшему повару, который считает, что я не способен даже яйцо сварить. Пусть он думает, что я бездарь, а я буду тайно кормить вашу светлость самыми лучшими блюдами!

— Вот это правильный подход, — я поднялась, отряхнула сорочку, на которой, увы, уже красовалось пятно от пирога, и накинула шаль. — А ты, кстати, когда заканчиваешь дежурить?

— Мне велено сидеть до рассвета, — Тим указал на большую песочные часы в углу, где золотистый песок ссыпался в нижнюю колбу. — Но я не устаю. Я люблю ночь. Она тихая, и никто не мешает мне экспериментировать.

— Экспериментируй, — я подмигнула ему уже от двери. — И запомни: ты не просто зелёный тролль, ты — зелёный гений. Если кто-то скажет иначе — скажи, что так сказала сама невеста герцога. И пусть попробуют поспорить.

Тим захихикал, прикрывая рот ладошкой, но в глазах его плясали чёртики. Он проводил меня до лестницы и шепнул:

— Ваша светлость, а вы не боитесь ходить по ночам одна? Говорят, в восточном крыле водятся призраки.

— Тим, дорогой, — я обернулась и хитро прищурилась, — я сама кого хочешь напугаю, если меня разбудить до рассвета. Призраки — детский лепет по сравнению с тем, что я видела в своей жизни. Так что спи спокойно и жди меня в гости.

Я начала подниматься по каменным ступеням, и голос Тима догнал меня, тёплый, как его пироги:

— Я буду ждать! И придумаю что-нибудь особенное!

Я помахала ему рукой, уже не глядя, и толкнула зелёную дверцу. Она снова бесшумно притворилась за мной, и я оказалась в тихом, полумрачном коридоре. В животе было тепло и сытно, на душе — легко, а на губах — улыбка. Тим был чудесной находкой. Настоящий маленький зелёный клад, который прятался под замком.

Я двинулась обратно к своей спальне, и теперь коридор уже не казался мне чужим. Я запомнила поворот направо, потом налево, потом мимо портрета той подмигивающей графини (она, кстати, спала — на этот раз не подмигнула). Через пять минут я уже стояла у двери своей комнаты.

Я тихонько приоткрыла её, проскользнула внутрь и прикрыла за собой. В комнате всё так же серебристо светила луна, кровать ждала меня с распростёртыми объятиями. Я сбросила туфельки, скинула шаль на кресло, забралась под одеяло и выдохнула.

«Какой день, — подумала я, глядя в тёмный потолок. — Сад, цветы, этот Тим, его пирог… И я даже не встретила герцога, хотя он, наверное, уже обиделся, что я не вышла к алтарю. Ну и пусть. Утро вечера мудренее. А сейчас — спать».

Я закрыла глаза, и в голове ещё долго кружился аромат свежей выпечки, зелёная улыбка Тима и серебряный свет магических шаров. И мне было совершенно всё равно, что меня ждёт завтра — платье, церемония или очередной побег. Главное, что в этом мире есть хотя бы одно существо, которое накормит меня ночью и никому не расскажет. И ради этого стоило проснуться сегодня утром в этой кровати, а не в своей земной, с продавленным матрасом.

Я повернулась на бок, укуталась в пуховое одеяло и провалилась в сон — уже не такой тревожный, как в прошлую ночь, а тёплый, как молоко с мёдом.

Нафиг Петра Сергеевича. Нафиг Свету с её мусором. Здесь есть Тим, есть зелёные тролли и есть пироги с мясом, от которых тает душа.

Глава 7

Я проснулась от того, что в дверь моей спальни кто-то колотил так, будто собирался снести её к чёртовой бабушке. Стук был громким, частым и настойчивым — такое могло означать только одно: либо замок горит, либо герцог решил прийти и разобраться, почему я не явилась на церемонию.

— Открывай! — раздался из-за двери голос, низкий, рычащий, от которого задрожали стёкла в витражах. — Анна, я знаю, что ты там! Открывай сейчас же, или я выломаю дверь!

Я приподняла голову с подушки, проморгалась и посмотрела на дверь. Солнце уже заливало комнату золотым светом, и в его лучах плясали пылинки. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Ах да, меня же вчера ждали у алтаря». Но эта мысль была вялой и сонной, как я сама. Стук повторился, и к нему добавился удар ногой — кажется, герцог действительно был готов вынести дверь вместе с петлями.

Я вздохнула, откинула одеяло и встала с кровати. На мне была та самая ночная сорочка — белая, кружевная, с вышитыми маленькими слониками по подолу. Да-да, слоники. Забавные, с хоботами, закрученными в колечки, и с красными попонами. Наверное, это была шутка какой-то придворной модистки, но мне эти слоники безумно нравились. Они напоминали мне о чём-то родном и смешном.

— Иду, иду, не ломай дверь, — крикнула я, шаркая босыми ногами по прохладному мрамору. — Между прочим, у нас тут не казарма, а покои будущей герцогини. Есть понятие этикета.

Я дёрнула задвижку, повернула ключ и распахнула дверь.

На пороге стоял он. Герцог. Мой жених. Тот самый красавчик с серебряными глазами, которые сейчас метали молнии, с челюстью, которая была сжата до скрежета, и с руками, которые сжимали косяк так, что на дереве остались вмятины. Он был одет в парадный камзол — чёрный с золотом, с гербом на груди, но его идеальный костюм выглядел слегка помятым, а волосы, серебристо-пепельные, были растрёпаны, будто он провёл всю ночь в бегах.

— Ты! — выдохнул он, влетая в комнату, и я едва успела отступить. — Ты! Как ты могла?!

Он пронёсся мимо меня, и я ощутила волну жара, которая шла от него — не от гнева, нет, а физического жара, как от раскалённой печи. Его глаза метали искры, буквально — я видела, как в глубине серебряных радужек вспыхивали маленькие огоньки.

— Я могла что? — спокойно спросила я, скрестив руки на груди и привалившись к дверному косяку. — Не пришла на твой дурацкий алтарь? Так ты же знаешь, я вчера была уставшая как собака. Я честно предупредила служанку. Передала тебе привет.

Герцог резко развернулся и уставился на меня. Его взгляд скользнул по моей сорочке, задержался на слониках, и на его лице мелькнула такая смесь ярости и недоумения, что я едва не расхохоталась.

— Ты… ты явилась ко мне в этом? — он ткнул пальцем в мой наряд. — В ночнушке с этими… животными? Ты хоть понимаешь, что вчера вечером в главном зале собрались все лорды, все леди, послы соседних королевств и сам король! Я ждал тебя час! Два часа! А ты, как выяснилось, спала!

Я зевнула, прикрыв рот ладошкой, и отвела взгляд к потолку:

— Ну так надо было меня не ждать, а разбудить. Или ты не знаешь, где мои покои? Могла бы просто прийти и постучать. Как сейчас. Но нет, ты предпочёл сидеть и злиться в тронном зале. Это, кстати, очень по-драконьи — копить злость. У вас все такие?

Он шагнул ко мне, и жар от него стал почти невыносимым. Я заметила, что вокруг его пальцев начали виться тонкие струйки дыма. Ага, значит, он не просто разозлён — он буквально закипает. Раса драконов, надо же. Я слышала об этом в своих снах, но видеть воочию — это было нечто.

— Не смей говорить с пренебрежением о моей расе, — прорычал он, и пол под его ногами дрогнул. — Я требую объяснений, Анна! Ты моя невеста, ты подписала брачный контракт, твои родители получили выкуп, и всё должно было состояться! А ты… ты просто взяла и проспала!

— Родители, — я фыркнула. — О да, родители. Они меня, конечно, очень любят, но замуж они выдают не меня, а мой титул и мои земли. Я им просто вещь, предмет торга. Но я — не вещь, герцог. Я — человек. Или драконица, неважно. И я не собираюсь выходить замуж по принуждению.

Он замер. Дым вокруг пальцев рассеялся, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление.

— По принуждению? — повторил он медленно, растягивая слова. — Ты считаешь, что я тебя принуждаю?

— А разве нет? — я подошла к нему ближе, глядя прямо в его серебряные глаза. — Ты врываешься в мою комнату, орёшь, топаешь ногами, пускаешь дым… Это, по-твоему, что? Знак внимания? Я тебя не знаю, герцог. Я не знаю, какой ты. Я не знаю, любишь ли ты сладкое или солёное, встаёшь ли ты рано или спишь до обеда, боишься ли ты пауков или сам их разводишь. И ты хочешь, чтобы я пошла с тобой под венец? Потому что «так надо»?

Герцог открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Его лицо пошло красными пятнами — похоже, он не привык, чтобы ему перечили.

— Это… это не обсуждается! — рявкнул он. — Брачный контракт — это дело чести! Ты должна была быть у алтаря! Все ждали! Ты опозорила меня перед всем двором!

— Ах, опозорила, — я кивнула, делая вид, что задумалась. — Да, признаю, это было некрасиво. Но знаешь, что ещё некрасивее? Выходить замуж за человека, который тебя даже не спросил, хочешь ли ты этого. Ты хоть раз спросил меня, герцог? Спросил: «Анна, ты готова стать моей женой?» Нет. Ты просто прислал своих лакеев, своих советников, родителей с их выкупом, и все решили за меня. А я… я вчера впервые нормально выспалась за последние несколько месяцев. И я подумала: «А пусть он подождёт. Пусть понервничает. Может, хоть в следующий раз он задумается о моих чувствах, а не о своей чести».

Герцог сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым, и я заметила, как его ноздри раздувались — как у дракона, который готовится выдохнуть пламя.

— Ты… ты невыносима! — выплюнул он. — Ты всегда была капризной, всегда делала всё по-своему, но чтобы так… чтобы сорвать церемонию из-за какой-то прихоти! Это уже не каприз, Анна. Это — вызов!

Я улыбнулась той самой наглой улыбкой, которая, кажется, досталась мне вместе с этим телом:

— Вызов? Ну, допустим, это вызов. И что ты сделаешь, герцог? Сожжёшь меня? Прикажешь запереть в башне? Или отправишь обратно к родителям, которые тебя уже обобрали до нитки?

Он шагнул ко мне, и я инстинктивно отступила, но он оказался быстрее — схватил меня за запястье и притянул к себе. Я упёрлась свободной рукой в его грудь, чувствуя, как под камзолом бьётся сердце, горячее, как уголь. Его глаза горели, но теперь в них была не только ярость — в них было что-то ещё, почти растерянное.

— Ты думаешь, я просто хочу тебя уничтожить? — прорычал он тихо, почти шёпотом. — Ты думаешь, мне нужен только твой титул и твои земли?

— А что ещё? — я не отвела взгляда. — Ты же не любишь меня, герцог. Ты меня даже не знаешь. И я тебя не знаю. Так зачем нам играть в эту глупую игру?

Он отпустил моё запястье и отшатнулся, как от огня. Прошёлся по комнате, опрокинул стул (бедный стул), потом остановился у окна, тяжело дыша, и уставился на сад. Его плечи были напряжены, и я видела, как под камзолом перекатываются мышцы — он едва сдерживался, чтобы не превратиться в дракона прямо тут.

— Любовь, — выплюнул он это слово, как яд. — Ты говоришь о любви. Знаешь, что такое любовь в нашем мире, Анна? Это слабость. Это когда тебя могут использовать. Когда ты становишься уязвимым. Я не хочу быть уязвимым.

— А я хочу, — сказала я тихо, и он замер. — Я хочу быть нужной не как пешка на доске, а как человек. Или как драконица. Не знаю. Я хочу, чтобы мужчина смотрел на меня и видел не контракт, не земли, а меня. А если ты не способен на это — то зачем мне с тобой под венец? Чтобы через год ты меня возненавидел? Чтобы я превратилась в твою тень, в предмет мебели, который только украшает трон?

Герцог медленно повернулся ко мне. В его глазах погасли огни, и он смотрел на меня странно — как будто видел впервые.

— Ты стала другой, — сказал он хрипло. — Раньше ты была просто своенравной девочкой, которая пряталась в саду и строила козни. А теперь… ты говоришь такие вещи, которые мне не нравятся. Потому что я не знаю, что на них ответить.

— Так не отвечай, — я пожала плечами. — Просто прими, что я не выйду за тебя, пока не пойму, что ты видишь во мне не просто выгодную партию. И если тебе это не подходит — разорви контракт. Скажи, что я сошла с ума. Будет тебе повод.

Он сжал губы в тонкую линию. Его руки дрожали. Он стоял, сверкая глазами, и я видела, как внутренности его буквально разрываются от злости и бессилия. Потом он выдохнул — громко, с хрипом, и вокруг него разошлась горячая волна воздуха.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо, почти беззлобно, но в голосе звенела сталь. — Я не позволю тебе просто так разрушить всё, что мы строили.

— Мы не строили, герцог. Мы подписали бумаги. Это разные вещи, — я развела руками и улыбнулась самой невинной улыбкой, на которую была способна.

Он посмотрел на меня, на мою сорочку со слониками, на мою растрёпанную голову, на эту глупую улыбку — и ярость захлестнула его с новой силой. Он метнулся к двери, на ходу сбив с дороги ещё один стул, и на пороге обернулся:

— Ты ещё услышишь обо мне, Анна. И пеняй на себя!

Он вылетел из комнаты, и дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что со стен посыпалась штукатурка, а где-то в углу жалобно звякнула хрустальная ваза. Я слышала, как его шаги гулко отдавались в коридоре, а затем — как что-то с грохотом рухнуло, и чей-то испуганный голос прокричал: «Герцог!»

Я осталась одна, посреди разгромленной комнаты — с двумя опрокинутыми стульями, дрожащими стенами и пылью, которая всё ещё оседала в воздухе. Я перевела дух, провела рукой по волосам и вдруг расхохоталась — громко, от души, запрокинув голову.

— Ну и ну, — сказала я, глядя на слоников на своей сорочке. — А вы, слоники, оказывается, не просто так здесь вышиты. Вы — свидетели первой ссоры с драконом. Ещё и замуж не вышла, а уже приключений — выше крыши.

Я подошла к окну, отодвинула штору и увидела, как из замка, вздымая клубы пыли, вылетает огромная серебряная тень — дракон. Герцог, видимо, решил остыть в небе. Он взмахнул крыльями, поднимаясь вверх, и от его рёва задрожали стёкла.

— Ну, лети, лети, — прошептала я, глядя ему вслед. — Мне всё равно нужно немного подумать. И переодеться. И, может быть, найти Тима, чтобы он приготовил мне завтрак. Потому что скандалы — это, конечно, хорошо, но на голодный желудок они не так эффектны.

Я повернулась к трюмо, посмотрела на своё отражение — молодое, красивое, с этими небесно-голубыми глазами, которые так и искрились весельем — и улыбнулась своему отражению.