- Я спас жизнь, - с нажимом произнёс он. - Я спас жизнь Нике. Разве это плохо? Разве Аня не хотела бы…
- Не смей! - закричала я, зажимая уши ладонями. - Не смей говорить за неё! Ты не имеешь права! Ты предал её память, ты предал меня, ты всё это время врал! Я не знаю, захотела ли бы Аня жертвовать своё сердце, если бы знала, кому именно оно будет предназначено!
Влад сделал шаг ко мне, но я выставила ладонь перед собой, останавливая его.
- Не подходи! - проговорила хрипло, и этот звук показался схожим на рык.
Шадрин замер. Постоял так несколько секунд, потом опустил плечи - как-то разом, словно из него выпустили весь воздух.
- Я знаю, что ты чувствуешь, - начал он, но я его оборвала:
- Ты не знаешь! Понятия не имеешь, что я чувствую. Ты даже не представляешь, каково это - узнать, что твой муж годами жил двойной жизнью. Что он использовал смерть вашего общего ребёнка, чтобы спасти того, кого нажил на стороне. Что он ни разу не посоветовался, ни разу не сказал правды.
Влад молчал. Потом поднял на меня взгляд, и в нём я увидела что-то новое - не вину, а скорее, решимость человека, который уже сделал свой выбор и теперь лишь ждал, когда привычный мир рухнет окончательно.
- Я нахожусь на перепутье, Юлиана, - сказал он тихо. - Не знаю, как жить дальше. Ты… ты вся в своём горе, в своей работе, в этом доме-музее. Ты не хочешь двигаться вперёд, не хочешь пробовать снова. Ты застыла, и я застыл вместе с тобой. А там… там есть Катя. И Ника. Они живы и ждут меня.
У меня перехватило дыхание. Он говорил это всерьёз. Владислав действительно взвешивал - остаться со мной, женой, которая «застыла в горе», или уйти к той, другой, с живым ребёнком, в чьей груди билось сердце нашей погибшей дочери.
- Так вот в чём дело, - медленно проговорила я, и голос мой засочился ядом. - Ты выбираешь между мной и Катей. Между мёртвым прошлым и живым будущим.
- Я не это имел в виду… - проговорил Шадрин, но я вновь его прервала:
- Нет, именно это! - Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри опять закипает истерический смех. - Ты стоишь на перепутье, Влад, и думаешь, куда податься. А я, получается, просто препятствие. Я и моё «нежелание рожать заново». Удобно, правда? Не надо возиться со сломленной женой, когда есть готовая семья. Да ещё и с бонусом - сердцем нашей дочери в груди твоего второго ребёнка.
Он дёрнулся, как будто я нанесла ему физический удар. Зашипел предупредительно:
- Не смей так говорить о Нике!
- А как о ней говорить? - Я шагнула к нему, сокращая расстояние, и заглянула в глаза. - Как мне её называть, Влад? Дочка? Падчерица? Реципиент? Или, может, сразу - два в одном? Две дочки в одной? Ты же этого хотел, да? Чтобы Аня продолжала жить? Ну так радуйся - теперь у тебя есть Ника с сердцем Ани! Два по цене одного. Очень выгодная сделка.
Влад отшатнулся, его лицо стало едва ли не синим. Бескровные губы сжались так, что их стало почти не видно.
Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но я уже не слушала. Потому что в этот самый момент до меня дошло, - наверное, только сейчас по-настоящему, во всей своей пугающей простоте, - что именно он натворил.
Шадрин не просто спас свою дочь - он связал нас всех в чудовищный узел, из которого не выбраться. Сердце Ани, моей девочки, той, ради кого я готова была спуститься хоть в сами преисподнюю, теперь билось в груди чужого мне человека. Но при этом данный человек был сестрой Ани - тайной дочерью моего мужа.
И я никогда - клянусь, никогда! - не смогу просто забыть об этом, вычеркнуть, сделать вид, что ничего не было. Потому что где-то там, в чужом городе, ходит, дышит, смеётся девушка, внутри которой - часть меня. Часть моей дочери.
И я, чёрт бы всё подрал, уже знаю, что она имеет ко мне прямое отношение, потому что Ника символ предательства моего мужа…
- Ты понимаешь, что именно сделал? - прошептала я, глядя сквозь него. - Ты не просто обманул, ты украл у меня право знать. И самое главное - право решать. Ты распорядился сердцем моего ребёнка так, будто это твоя собственность! А теперь приходишь и говоришь мне, что стоишь на перепутье?
Влад молчал. Нас вновь окутала та самая громкая тишина, что встретила меня сегодня вечером, только теперь она была другой - с цианидным привкусом недосказанности. Утягивающая в пропасть, что разверзлась между нами за какие-то считанные мгновения.
Я смотрела на мужа - человека, с которым прожила двадцать пять лет, родила дочь, строила дом, делила горе и радости, - и не узнавала его. И тут мне в голову пришла ещё одна мысль, которая была яснее самого кристального понимания - может, я его никогда и не знала? Может, всё это время он был словно двуликий Янус? Передо мной представал один Владислав, а там, в другой жизни, он был совершенно иным?
- Уходи, - сказала я севшим голосом. - Просто уходи - прямо сейчас!
- Юлиана… - начал он, но я его оборвала:
- Уходи, Влад! Мне нужно побыть одной.
Я действительно испытывала именно это чувство - потребность оказаться вне мужа и его отравляющего присутствия.
А Шадрин постоял некоторое время, словно решал, куда ему отправиться на его перепутье, и всё же вышел, оставляя меня наедине с собой и тем ужасом, который я испытывала.
И у меня в душе тоже родилось простое и горькое осознание - я стою на том же самом перепутье, и когда шагну на него, моя жизнь уже никогда не будет прежней.
Хотя, кому я вру? Я уже шагнула, подталкиваемая твёрдой уверенной и благодарной рукой второй жены моего мужа.
Может, в письме под маской бесконечных «спасибо» крылась вовсе не попытка выразить признательность?
А нечто совсем иное?
***
Он ушёл, а обрывки наших фраз всё ещё звучали у меня в голове. Я поняла, что не смогу просто так сидеть, сложа руки, и ждать, пока мир перестанет вращаться вокруг меня с бешеной скоростью.
Мне нужно было знать как можно больше.
Совсем недавно я ничего не желала - только понимать, что сердце Ани живо и неважно, в ком оно бьётся. А сейчас я дико хотела выведать всё.
Ноги всё ещё дрожали, но в груди уже поселился новый, лихорадочный жар.
Ажитация. Вот как это называлось.
То состояние, когда бездействие убивает вернее любого удара.
Ноутбук лежал в гостиной на журнальном столике - там, где Аня когда-то разбрасывала свои тетради с лекциями. Я откинула крышку, и экран засветился холодным синим светом, разрезая полумрак квартиры. Пальцы замерли над клавиатурой. Всего несколько букв. Имя. Фамилия. Отчество, которое жгло мозг, как клеймо.
Шадрина Ника Владиславовна.
Я вбила эти слова в поисковую строку и нажала Enter прежде, чем успела передумать.
Результаты выскочили мгновенно - безжалостно, будто только и ждали, когда я решусь заглянуть в бездну.
Передо мною всплыли ссылки на профили в соцсетях, и я начала их прокручивать со всё той же судорожной попыткой выяснить всё.
Фотография одного из профилей ударила в глаза, как вспышка сверхновой.
Девушка. Совсем юная, с тёмными волосами чуть ниже плеч и светлыми - почти прозрачными - глазами. Она улыбалась, но улыбка была осторожной, будто Ника до конца не верила, что имеет на неё право. Под фотографией - статус: «Живу благодаря чуду. И одному очень сильному сердцу».
Меня затошнило. Я сглотнула комок, подступивший к горлу, но упорно продолжила листать. Фотографии, посты, отметки на карте. Ника выкладывала снимки из парка, из кафе, с набережной. Места были до боли знакомыми. Я вглядывалась в фон, в вывески, в очертания зданий - и не могла поверить своим глазам.
Она жила здесь. В этом же городе.
В моём городе!
Но как так вышло? Я же знала из документов, что сердце переправляли в Новосибирск, где ей и сделали пересадку? Да, с того момента прошло уже два года, а это значило…
Это значило, что муж мог перевезти свою вторую семью поближе. И, похоже, сделал именно это!
Когда я открыла полную информацию профиля - тут же увидела строчку «Санкт-Петербург». Мой город. Тот самый, где я прожила всю жизнь, где родилась и погибла Аня, где сейчас, в эту самую минуту, билось её сердце в чужой груди всего в нескольких километрах от меня…
А может, даже сотнях метров… Ведь я не знала, где именно живёт эта самая Ника. И была ли рядом с ней сейчас Катя? Я уже ничего не понимала и, кажется, начинала сходить с ума.
Влад заврался в конец - в документах значилась клиника в Новосибирске, где и провели трансплантацию. Но что было после? Как у них происходили все последующие телодвижения?
Нике стало легче, сердце прижилось и Шадрин поспешил перетащить её сюда? К себе поближе?
Без особого труда мне удалось найти страницу Екатерины, матери Ники и бывшей моего мужа. Её профиль был закрытым, но аватарку разглядеть я смогла: женщина с усталым, но мягким лицом, светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. В друзьях у неё значилась Ника, а ещё - общие с Владом знакомые, которых я не знала.
Целая жизнь, протекавшая параллельно моей - вот она, светится на экране немой уликой предательства мужа.
Я откинулась на спинку дивана, моё сердце забилось быстро-быстро. Точно такое же, принадлежавшее моей девочке, тоже было где-то рядом - в радиусе одного города, который был мне родным.
Дыхание сбилось, стало рваным. Я отключила ноутбук и уставилась в тёмный экран, где отражалось моё собственное лицо - бледное, с лихорадочным румянцем на скулах и глазами, полными ужаса, приправленного решимостью.
Они были здесь. Рядом. Буквально на расстоянии вытянутой руки.
И я поняла, что не смогу жить, делая вид, будто ничего не знаю. Не смогу ходить по тем же улицам, заходить в те же магазины и каждую секунду гадать - не её ли тёмные волосы мелькнули в толпе, не её ли смех прозвенел за спиной?
Что-то нужно было делать. Вот только понять бы - что именно?
Я снова открыла ноутбук и нашла примерный адрес - не полный, конечно, но район, в котором Ника отмечалась чаще всего. Центр города. Двадцать минут пешком от моего дома. У неё стояла геопозиция, как будто эта девочка специально оставляла след…
Двадцать минут пешком… Два раза по шестьсот секунд, и я могу… Так, стоп! Сейчас нельзя об этом думать вот так явно - иначе мысли сведут с ума.
Я поспешно поднялась, накинула пальто, схватила сумку и, не раздумывая больше ни секунды, вышла за дверь. Куда шла и зачем - не знала, но оставаться в этой квартире, где каждая вещь кричала о прошлом, в то время как сердце Ани билось где-то совсем рядом, было выше моих сил.
Вечер встретил меня холодным ветром и запахом привычной Питерской влажности.
Я шагнула в темноту, и город обнял со всех сторон, окутал и словно бы заговорил - давай, тебе нужно это сделать.
Потому что у меня появилась цель - найти её.
Хотя бы увидеть издалека и убедиться в том, что сердце Ани действительно живо.
А дальше - будь что будет.
***
Постепенно город стал более равнодушным, однако сейчас это было вовсе не то, чего мне желалось.
Обычно серость Питера успокаивала, давала ощущение, что человек - лишь песчинка в огромном потоке, но сегодня всё было иначе.
Сегодня каждая арка, каждый двор-колодец, каждый отблеск фонаря, отражавшийся в лужах, казались декорацией к моему личному безумию.
Я шла, не разбирая дороги. Ноги несли меня в сторону центра - туда, где, судя по геометкам, чаще всего бывала Ника.
Двадцать минут пешком от моего дома. Снова эта цифра в мозгу - как горящее клеймо.
Я могла бы пройти это расстояние с закрытыми глазами, но сейчас каждый шаг давался с трудом, словно я брела по колено в вязкой, ледяной жиже.
В витрине кофейни мелькнуло отражение - тёмные волосы, светлый шарф, поворот головы. Я замерла, сердце пропустило удар.
- Аня… - выдохнула одними губами.
Но когда всмотрелась - поняла, что это незнакомая девушка, моложе, с другой формой лица, пусть и смеялась она, запрокидывая голову, совсем как моя дочь.
Я отшатнулась и пошла дальше, ускоряя шаг. Умом понимала: Ники здесь нет. Десять вечера, дождь моросит всё сильнее, нормальные люди сидят по домам. А если она и выходит гулять, то наверняка не в такую погоду, и уж точно не одна, а с друзьями, с матерью, с… с Владом, возможно. Может, прямо сейчас мой муж сидит в их уютной квартире, пьёт чай и смотрит на дочь, в чьей груди бьётся сердце Ани.
От этой мысли меня повело в сторону. Я схватилась за чугунную ограду и зажмурилась, пытаясь унять головокружение. Мир плыл, распадался на фрагменты: мокрый асфальт, жёлтые огни фонарей, силуэты прохожих, спешащих укрыться от усиливающегося дождя. И среди них - снова тёмные волосы, снова поворот головы, снова полуулыбка, от которой внутри всё обрывается.
- Господи, - прошептала я, прижимая ладонь ко лбу. - Я схожу с ума. Я окончательно схожу с ума!
В ушах зашумело, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног - в прямом смысле, не в метафорическом. Ещё секунда - и окажусь на мокром тротуаре.
И в этот момент из темноты раздался голос:
- Юлиана?
Я вздрогнула и обернулась. Из пелены дождя на меня смотрел мужчина - высокий, широкоплечий, в тёмном пальто с поднятым воротником. Свет от фонаря падал на его лицо, и я узнала его не сразу - потребовалось несколько секунд, чтобы выплыть из тумана и сложить знакомые черты в цельный образ.
Кирилл Донской. Старый приятель Влада, они дружили ещё с института. Мы виделись на общих праздниках, иногда пересекались в компаниях, но близки никогда не были. Он всегда казался мне человеком сдержанным, даже холодноватым - полная противоположность моему мужу с его показным обаянием.
Сейчас в его глазах читалось не просто удивление, а самая настоящая тревога. Неподдельная, какую испытывают только в сторону очень важных людей.
- Юлиана, что с вами?
Он шагнул ближе, и я заметила, как его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым волосам, по пальто, которое я даже не застегнула, выбегая из дома.
- На вас лица нет. Вы заболели? Вам плохо? Вызвать скорую?
О, Господи! Если дело дошло до того, что едва знакомый человек предлагает вызвать бригаду неотложки - со стороны я, должно быть, выгляжу так, что краше только в гроб кладут.
Открыла рот, чтобы ответить что-то дежурное - например: «всё в порядке», «просто прогуливаюсь», «не беспокойтесь», - но вместо этого из горла вырвался какой-то сдавленный, нечленораздельный звук.
Кирилл нахмурился ещё сильнее. Огляделся по сторонам, словно искал кого-то - может, Влада, может, просто помощь или куда ему бежать - а потом решительно взял меня под локоть.
- Здесь за углом есть неплохое кафе, тихое, обычно там мало людей. Пойдёмте, вам нужно в тепло, вы промокли насквозь.
Я хотела возразить, вырвать руку, сказать, что не нуждаюсь в жалости и уж тем более в компании приятеля моего мужа-предателя, но сил ни на что не осталось. Ноги подкашивались, зубы начинали выбивать мелкую дробь - то ли от холода, то ли от нервного истощения. Я всё же позволила Кириллу ему увести меня.
Кафе и правда оказалось тихим - из тех, что прячутся в подвальчиках старых домов, с кирпичными сводами и приглушённым жёлтым светом. Кирилл усадил меня за столик в углу, заказал у подошедшей официантки две чашки чая и плед, а сам сел напротив, не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда.
- Рассказывайте, - сказал он негромко, но с такой интонацией, что это прозвучало не как просьба, а как констатация неизбежного. - Что произошло?
