— Нет, моя хорошая. Это редкий и очень сильный дар. — Тётя Эвелин ласково погладила меня по волосам. — В тебе течёт древняя, чистая сила. Ты такая же, как и я.
У меня даже дух захватило.
— Твои папа и мама сейчас очень заняты, они пытаются починить сломанный мир снаружи, — продолжала тётя, и её голос стал заговорщическим, будто она открывала мне самую главную тайну замка. — Но мир внутри людей гораздо важнее. Хочешь, я научу тебя понимать твою силу? Научу, как правильно слушать чужие души, как благословлять то, что живо, и как проклинать то, что пытается принести нам зло?
— Хочу! — Я сразу же закивала. — Надо научить дядю Каина пахнуть чем-нибудь сладким, чтобы он был добрее!
Тётя Эвелин тихонько рассмеялась, но тут же приложила палец к губам.
— Ш-ш-ш. Только это будет наш с тобой секрет, договорились? Папе и маме пока говорить не нужно — у них и так слишком много забот.
С этого дня наши посиделки в беседке превратились в настоящие уроки. Тётя учила меня закрывать глаза и слушать, как дышит трава под нашими ногами, как перекатывается вода в озерце и как далеко на площади бьются сердца сотен людей. Она объясняла мне азы магии, и я чувствовала, как глубоко внутри просыпается что-то новое, сильное и очень упрямое.
Тётя Эвелин не заставляла меня запоминать длинные заклинания или махать деревянной палочкой, как было в моих книжках. Наоборот, наши уроки всегда начинались в полной тишине. Мы сидели в беседке, и она мягко опускала ладони мне на плечи.
— Ведьмы не копят силу, — тихо объясняла она, пока тёплый ветер шевелил листья ивы у озерца. — Наша магия — снаружи. Мир вокруг нас наполнен ей: она разлита в воздухе, в шуме воды, в росте травы и в дыхании людей. Ведьма — это просто проводник. Мы берём эту силу изголодавшегося мира, пропускаем через себя и направляем туда, где она нужнее всего. Или туда, где хотим что-то разрушить.
— А теперь закрой глаза, забудь про нос и запахи. Дыши ровно. Попробуй нащупать то, что находится между тобой и мной. Между тобой и вон тем кустом роз.
Я послушно закрыла глаза. Сначала было трудно, в голове крутились мысли о недоеденном обеде и о том, где сейчас Лео, но ладони тёти на моих плечах приятно согревали, и я заставила себя замереть. И вдруг... мир вокруг меня перестал быть просто темнотой за закрытыми веками.
Я почувствовала, что воздух вокруг нас совсем не пустой. Он был густым, как прозрачный кисель, и весь переливался множеством невидимых, зыбких сгустков. Прямо от меня к тёте Эвелин мягко струилось ровное, спокойное тепло, соединяя наши ауры. Другие потоки магии, более тёмные и плотные, уходили глубоко в землю под беседкой — там ворочалось что-то массивное, вековое. А со стороны города, где были родители, пульсировало колоссальное, живое облако из тысяч сливающихся и дёргающихся энергетических огней. Это были души людей.
— Ого... — выдохнула я, боясь пошевелиться. — Эта магия... она везде.
— Правильно, — одобрительно прошептала тётя Эвелин. — А теперь попробуй направить своё внимание на ту угасающую искру, что теплится в увядающем розовом кусте у входа. Сконцентрируйся на нём. Возьми немного тепла из воздуха вокруг нас, из солнечного луча, который греет твои щёки, и аккуратно перелей этот сгусток силы прямо туда. Поделись энергией мира, чтобы укрепить чужую суть.
Я сосредоточилась. Почувствовать куст оказалось легко — его собственное свечение было блёклым, сжимающимся и будто бы иссыхающим. Я представила, как солнечное тепло, разлитое на моей коже, медленно собирается в ладонях, превращаясь в послушную живую волну, и мягко подтолкнула её вперёд. Моя магия плавно влилась в угасающую ауру растения. Это было похоже на то, как сухая, растрескавшаяся земля жадно впитывает долгожданную каплю воды.
— Открывай глаза, Дани.
Я распахнула веки и ахнула. Пожухлые, опустившиеся листья на кусте распрямились, налившись живой, сочной зеленью, а бутон, который ещё утром казался совсем мёртвым и сухим, приоткрылся, показывая нежно-розовый край лепестков.
— Вот видишь, — тётя Эвелин улыбнулась, убирая ладони с моих плеч. — Ты укрепила его, забрав тепло у солнца. Точно так же ты сможешь помогать людям, когда они страдают от слабости или болезней. Но помни: если ведьма рассердится, она может сделать наоборот. Напрячь дар, расшатать чужую душу колебаниями магии, напрочь выпить из неё остатки сил. Это опасное оружие. Поэтому мы должны быть очень осторожными. Ведьмы не должны вредить.
Я смотрела на ожившую розу, и внутри меня разливалось удивительное, ни на что не похожее чувство. Если весь мир вокруг был наполнен этой податливой, живой магией, значит, я смогу научиться управлять ей так, чтобы защитить маму, папу и Лео. И никакая темнота не сможет пробиться к нам, пока я умею направлять на них защитные сгустки тепла самого солнца.
***
Каждый раз с тётей Эвелин я узнавала что-то новое, но уроки прервались так внезапно, что я даже испугаться не успела. Она как раз показывала мне, как поймать совсем слабую, едва заметную ниточку ветра, чтобы заставить закружиться опавший лист. Я так увлеклась, что не услышала шагов.
— Что здесь происходит? — голос мамы прозвучал не просто громко, он ударил по ушам, словно раскат грома среди ясного неба.
Я вздрогнула и открыла глаза, а листок упал обратно на брусчатку. Мама стояла у входа в ротонду. Её платье было запылено после целого дня в городе, но лицо казалось бледнее обычного, а в глазах застыл такой дикий страх, какого я у неё никогда не видела. Мама смотрела на наши с тётей Эвелин руки.
— Виолетта... — тётя медленно поднялась со скамьи, закрывая меня собой. — Мы просто разговаривали.
— Не смей мне лгать! — Мама сделала шаг вперёд, и её тон сорвался на дрожащий злой шёпот. — Даниэлла, немедленно иди в свои покои. Живо!
Я испуганно переглянулась с тётей Эвелин, но ослушаться мамы не посмела. Подхватив куклу, я пулей выскочила из беседки и побежала в сторону дворцового крыла. Но уходить совсем далеко мне не хотелось. Любопытство оказалось сильнее: я юркнула под густые ветви ивы и замерла, навострив уши.
— Как ты могла, Эвелин?! — Голос мамы дрожал от сдерживаемых слёз. — Ей всего семь лет! Зачем ты лезешь к ней с этой проклятой магией? Я хочу для своей дочери нормальной, спокойной жизни. Без ведьмовских уз, без проклятий, без этого вечного ужаса! Она должна вырасти обычной девочкой.
— Обычной? — горько и как-то снисходительно переспросила тётя Эвелин. — Кого ты пытаешься обмануть? Твоя дочь — ведьма от рождения. В её жилах течёт та же сила, что и в твоих. Ты не сможешь запереть её природу в сундук и сделать вид, что её нет.
— Смогу! — отрезала мама, и я услышала, как она нервно зашагала по беседке. — И запру. Даже Киллиан... даже он не знает, кто мы на самом деле. Я храню эту тайну годами, чтобы защитить свою семью!
— И это твоя главная глупость, — ответила тётя холодно и резко. — Скрывать такое от собственного возлюбленного? Ты беспечна, Виолетта! Оглянись вокруг. Мир лежит в руинах, Одержимые едва отступили, а Жнецы каждый день борются с голодом Смерти. В таких условиях отказываться от магии души, не хотеть пользоваться своим величайшим даром ради призрачного «покоя» — это абсолютное безумие!
— Я защищаю своего ребёнка! — крикнула мама.
— Ты лишаешь её оружия! — не отступала тётя Эвелин. — Даниэлла должна уметь постоять за себя, если тьма вернётся. Она имеет право знать, на что способна. Она должна выбрать всё сама, а не жить в твоей трусливой иллюзии.
Я обняла колени, а моё сердце бешено колотилось. Оказывается, у мамы был секрет. Большой, пугающий секрет, который она прятала даже от папы.
Через минуту я слышала быстрые, удаляющиеся шаги мамы, а после — тихий вздох тёти. И тогда я юркнула в сторону дворца, а затем — в свои покои.
К вечеру, заскучав и не сумев выловить Лео, я пробралась к отцу. В спальне, освещённой мягким, тёплым светом ламп, было тихо. Папа сидел за массивным дубовым столом, заваленным чертежами новых локомотивов и отчётами о поставках угля. Под его глазами залегли глубокие тени от усталости. Он так много сил отдавал этому городу, что порой забывал дышать в полную грудь.
Мама тихо зашла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Её платье шуршало по паркету, но шаги были нерешительными. Она подошла к столу и мягко положила ладони ему на плечи, заставляя его оторваться от бумаг.
— Ноа... нам нужно поговорить, — тихо произнесла она, покосившись на меня. Её голос чуть дрожал, и я, сидевшая на ковре у кровати с книжкой, невольно замерла, прислушиваясь. После дневной ссоры в саду в воздухе до сих пор пахло мокрой сиренью и близкой грозой.
Папа откинулся на спинку стула, накрыв её ладонь своей. Его измученное лицо тут же смягчилось.
— Что случилось? Опять проблемы с расселением в южном квартале?
— Нет, дело не в городе. — Мама глубоко вздохнула, собираясь с духом, и обошла стол, встав прямо перед ним. — Дело во мне. И в Даниэлле. Я должна попросить у тебя прощения. За то, что молчала все эти годы. За то, что скрывала от тебя... часть себя.
Папа удивлённо приподнял брови, внимательно вглядываясь в её побледневшее лицо.
— О чём ты говоришь?
— Мы с Даниэллой — ведьмы, — выдохнула мама, и это слово, казалось, зависло между ними.
Папа замер. На мгновение его глаза расширились от абсолютного, искреннего изумления. Он — видящий чужие души, изучающий сложную магию, могущественный, на мой взгляд, колдун — сидел и просто смотрел на свою жену, не веря собственным ушам.
— Ведьмы? — переспросил он с растерянностью. — Но... как? Эвелин фонит своей энергией так, что у меня порой виски давит. Но от тебя... от тебя никогда не исходило ни капли... — он запнулся, словно вспоминая что-то.
Мама грустно, но с затаённой гордостью улыбнулась. Она опустила взгляд на свои тонкие пальцы.
— Потому что моя мама, Розмари, научила меня прятаться, — тихо объяснила она. — И она знала, как опасен этот дар, если показать его миру.
Папа медленно поднялся со стула, подошёл к ней и бережно взял её за руки. В его глазах изумление постепенно сменялось глубоким пониманием и бесконечной нежностью.
— Зачем? Это ведь так много объясняет... Ты боишься меня?
— Нет, я боюсь не тебя, — мама прижалась лбом к его груди, впитывая его успокаивающий запах грозового озона. — Я не хочу для неё этой участи. Я видела, как магия ломает жизни, и желаю ей нормального будущего. И для себя... я планирую заниматься политикой. Хочу строить Союз, помогать людям законами, ресурсами, технологиями. Мне ближе роль правительницы, твоей опоры в реальном мире, а не ведьмы из подземелий.
Папа обнял её. Его плечи наконец-то расслабились, а из груди вырвался тихий, облегчённый вздох.
— Ты понимаешь, что это значит?.. — прошептал он, крепче сжимая её в объятиях. — Именно ты зажгла во мне душу. Тогда... когда мы были ещё совсем детьми.
Я прижала книжку к груди, поймав на себе тёплый взгляд папы, и улыбнулась. Ну вот, секрета больше нет, может, мне позволят продолжить занятия? Ведь папа и сам постоянно изучает магию.
Но после той страшной ссоры тётя Эвелин больше не приходила ко мне в сад. Мама окружила меня тройной заботой, лично проверяла, чем я занимаюсь, и почти не оставляла одну. Но запереть то, что уже проснулось, было невозможно. Каждое утро, просыпаясь в своей постели, я первым делом видела не солнечные лучи на обоях, а ощущала то, что опутывало мою комнату. Помня советы тёти Эвелин, я научилась быть хитрой. Я тренировала своё восприятие скрытно, прямо под носом у мамы. А ещё поняла, что мама также иногда направляет магию в меня, видимо, чтобы я не могла пользоваться даром. И я старалась делать так, чтобы она не дотянулась.
Когда мы сидели в парадном зале и мама проверяла отчёты, я делала вид, что увлечённо рисую в альбоме. На самом деле я закрывала глаза, дышала ровно и медленно, пропуская сквозь себя магию старого замка. Я училась дотягиваться вниманием до самых дальних уголков Элларона. Я находила души поваров на кухне — те всегда вибрировали сытным, суетливым теплом, нащупывала сонные, ленивые ауры кошек в подвалах и училась не пугаться тяжёлой, закованной в чёрную паутину сути Жнецов, карауливших у ворот.
В один из таких дней мама ненадолго ушла на Совет, оставив меня в покоях. Я устроилась на широком подоконнике, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Погода портилась, небо затянуло тучами, и во дворе было непривычно пусто.
Я расслабилась и раскинула ведьмовское восприятие далеко за пределы комнаты. Моё внимание скользило по каменным стенам, спускалось по лестницам, уходило вглубь восточного крыла... И вдруг я наткнулась на что-то совершенно невероятное.
Там, где располагался гранитный зал Храма, билась какая-то измученная душа. Я потянулась к ней, ведомая чистым любопытством, и едва не вскрикнула от неожиданности.
Это был Лео.
Он находился очень далеко, за толстым камнем, но его нутро отозвалось на моё робкое прикосновение так громко, словно он стоял прямо передо мной. Оно было похоже на ледяные звёздные сумерки. Моё восприятие захлестнула волна жгучей, ослепляющей боли. Дядя Каин снова устроил ему жестокую проверку? Я отчётливо ощутила, как каждая мышца в его теле горит от изнеможения, как болят отбитые рёбра, а к горлу подступает обида. Его душа металась и кололась острыми льдинками, изнывая от усталости и глухого, давящего страха не справиться, подвести, потерять контроль.
Мне стало так жаль его... «Лео...» — мысленно позвала я, даже не зная, услышит ли он, и аккуратно, едва ощутимо коснулась его израненного нутра своей магией.
И в то же мгновение его душа удивлённо распахнулась, встрепенувшись от неожиданного тепла. Я лишь на мгновение задела его суть, но он будто бы безошибочно почувствовал, что кто-то её тронул. До меня долетело его ответное чувство — безграничное, чистое удивление.
Я открыла глаза и тяжело задышала, чувствуя, как по щекам катятся слезинки. Руки немного дрожали. Мама может запрещать мне магию сколько угодно, но я никогда не брошу Лео. Он мой друг. Я буду тренироваться каждый день, вопреки всему, чтобы когда ему больно, я могла дать ему знать, что он не один.
Глава 8. Лео
Тренировочный зал гудел от хлёстких ударов и шарканья подошв по граниту. Моим сегодняшним противником был мальчишка на пару лет старше — жилистый, крепкий, с уже начинавшим грубеть лицом. В его руках затупленный палаш ходил ровно, без промахов.
Мы кружили, обмениваясь короткими, сухими выпадами. Железо глухо сталкивалось, выбивая из суставов пальцев мелкую, нудную дрожь.
Но я почти не смотрел на его оружие. Я видел, как в груди этого парня лениво ворочается рваная чёрная воронка. Пустота стягивала к себе остатки тепла из воздуха, заставляя его дышать с хрипом, а движения становились рваными и злыми. Я ловил ритм этого водоворота, заранее зная, куда он ударит в следующий миг. Остриё его палаша свистнуло у моего левого уха, но я уже ушёл в сторону, легко скользнув взглядом куда-то сквозь его плечо, чтобы не заболели глаза.
— Да не смотри ты сквозь меня, недоносок! — зло сплюнул парень, утирая пот со лба и снова вскидывая оружие. — В лицо смотри! Или на клинок!
Я промолчал.
И вдруг по залу пронёсся едва уловимый, но до боли знакомый импульс. Воздух у входа на секунду сделался плотным, пахнущим грозовым озоном. Дымка моего соперника испуганно натянулась, резонируя с кем-то куда более сильным.
Над тренировочной площадкой, у перил верхнего яруса, стоял Киллиан. Звать «дядей» я его уже не мог, он занимал почётное место в Совете.
Отец Даниэллы был в простой тёмной куртке, но его присутствие мгновенно подчинило себе всё пространство зала. Он наблюдал за мной, опершись на перила, и слегка подался вперёд, а я почувствовал, как этот тяжёлый, немигающий взгляд буквально прижимает меня к полу.
Я замер на долю секунды, пропустив из-за этого лёгкий тычок палашом в плечо. Железо больно мазнуло, но я даже не поморщился. Я кожей ощущал, как Киллиан провожает взглядом каждое моё движение. Он видел, что я не просто уклоняюсь от ударов? Видел, как мой взор раз за разом проваливается куда-то вглубь, за пределы человеческой плоти? Только не это.
Спарринг закончился быстро. Оставшееся время тренировки я провёл как в тумане, то и дело натыкаясь на глухие блоки соперника. Киллиан ушёл с галереи так же бесшумно, как и появился, но ощущение его проницательного взгляда всё ещё жгло между лопаток.
Когда остальные покинули зал, шумно переговариваясь и унося тренировочное оружие, у дверей вырос один из Жнецов гарнизона.
— Лео, зайди в малый кабинет западного крыла, — коротко бросил он.
Я сглотнул вязкую слюну, вытер ладони о штаны и молча кивнул. Сердце заколотилось с удвоенной силой. Киллиан — единственный, кто понимает истинную суть всего. Если он заметил мою странность, отпираться будет бесполезно.
Кабинет встретил меня полумраком и тихим, мерным тиканьем напольных часов. На рабочем столе горела одинокая лампа, выхватывая аккуратные стопки чертежей и документов. Мужчина стоял у высокого окна, заложив руки за спину. Сквозь его человеческую оболочку я, как и всегда, отчётливо видел колоссальное скопление янтарной силы.
— Садись, — не оборачиваясь, тихо произнёс он.
Я не сел. Я остановился в паре шагов от стола, выпрямив спину, как учил Каин.
— Вы хотели видеть меня?
Киллиан медленно повернулся. Он слегка прищурился, разглядывая меня, точно пытался разгадать сложную, не поддающуюся логике загадку. На его лице на миг отразилось чистое человеческое замешательство. Вот и всё...
— Я наблюдал за тобой сегодня, — он подошёл ближе, и шлейф грозового озона стал гуще. — Жнецы бьются яростно, они опираются на Пустоту и отточенные рефлексы. Но ты... ты двигался иначе. Ты уклонялся от ударов до того, как твой противник успевал замахнуться. И твои глаза... Ты смотрел сквозь его грудь.
Я замер, боясь выдать себя даже вздохом.
— Скажи мне правду, — мягко, но не терпящим возражений тоном попросил он, заглядывая мне прямо в лицо. — Что именно ты видишь, когда смотришь на людей?
Скрывать это дальше перед человеком, который хочет фактически переписать природу Жнецов, было глупо. Я крепче сжал кулаки, заставив себя не отводить взгляд.
— Я вижу... Я вижу рваные чёрные дыры в груди у Жнецов и сияние у людей. И дымку. Везде.
Мы оба замерли, и стало слышно, как за окном крупные капли дождя разбиваются о каменный карниз.
Киллиан резко подался вперёд, заметно напрягшись. Он шумно выдохнул, и лицо его на мгновение стало совсем бледным.
— Ты видишь души и ауры?.. — спросил он с подлинным потрясением и опустился на край стола, не сводя с меня ошеломлённого взгляда. — Но почему?..
Мужчина замолчал, словно примеряя мои слова к чему-то, что давно не давало ему покоя, и шумно сглотнул. Ауры... Так вот как это называется.
— Погоди. Ты понял, что именно носишь в себе?
— Да. Я видел, — тихо ответил я, робко кивнув. — Мама говорит, что мы демоны, спасённые Богом Смерти. Но моя... Душа... Она другая.
Киллиан слушал меня, и его привычная строгость окончательно сползла, уступая место благоговейному удивлению. Он медленно выпрямился и сделал два шага ко мне.
— Позволь мне взглянуть, — негромко произнёс он, и в его руке, протянутой ко мне, слабо заструился янтарный туман. — Не бойся.
Я заставил себя стоять смирно, хотя подсознательный страх перед ним вынудил меня сжаться. Киллиан не стал грубо пробивать мою душу. Он действовал невероятно тонко: коснулся моей груди лишь кончиками пальцев.
