— Что ты её видишь.
Лео взглянул на меня, а потом неожиданно улыбнулся. И мне вдруг стало так спокойно, будто страшного подземелья, мёртвого чудовища и всей этой жуткой магии вокруг вовсе не было.
— Значит, теперь у нас два секрета? — тихо спросил он.
— Целых два.
Я протянула ему руку. Мы переплели мизинцы, скрепляя нашу клятву, а после сразу поспешно двинулись обратно, прочь из сырых подвалов, крепко держась за руки. Колени всё ещё подкашивались от пережитого ужаса.
Глава 10. Лео
Время летело стремительно. Порой мне казалось, что после того случая в дворцовых подземельях кто-то просто перелистнул несколько страниц моей жизни разом.
Мне исполнилось четырнадцать. За эти годы Элларон изменился до неузнаваемости. Там, где раньше торчали обугленные остовы домов, теперь поднимались новые кварталы из светлого камня. На улицах всё чаще встречались люди, которых я никогда раньше не видел. Они приезжали из дальних поселений, привозили с собой семьи, товары и бесконечные слухи о Союзе. Город рос, дышал и постепенно переставал напоминать призрак погибшей столицы.
Мы с Даниэллой тоже росли вместе с ним.
Почти каждый свободный день мы умудрялись находить приключения на свою голову. То сбегали к железной дороге смотреть на старые локомотивы, которые её отец заставлял возвращаться к жизни, то часами бродили по дворцовым садам или прятались на крышах хозяйственных построек, наблюдая за городской суетой сверху. Даниэлла по-прежнему оставалась единственным человеком, рядом с которым я мог забыть о Пустоте. С ней всё становилось проще.
За эти годы многое изменилось и в нашей маленькой семье. По вечерам мы с мамой и Каином изредка выбирались за пределы Храма и просто гуляли по городу. Мама рассказывала о растениях, которые начали возвращаться на очищенные земли, и о лечебнице, за которой следила. Каин ворчал на торговцев, на Жнецов, на Совет Союза и особенно на Киллиана. Честно говоря, мне казалось, что тот раздражал его одним фактом своего существования.
Они с ним спорили постоянно: на заседаниях Совета, в Храме, на улице. Наставник считал, что глава Союза слишком любит тайны и слишком часто играет судьбами людей. Киллиан же в ответ обвинял Каина в том, что он видит мир исключительно через клинок и боится любых перемен. Они могли неделями не разговаривать друг с другом, а потом снова срываться в очередной спор так, словно продолжали старый разговор.
А я застрял где-то посередине, потому что чем старше становился, тем сильнее меня давило осознание собственной сути. Снаружи всё выглядело нормально: тренировки, патрули, занятия, прогулки с Даниэллой, но внутри росла невидимая стена, которая есть в каждом Жнеце, отделявшая меня от обычных людей.
Я видел, что взрослые знают что-то очень важное о нашей природе, но упорно отказываются рассказывать мне правду. А регулярные встречи в глубоком полумраке кабинета Киллиана со временем стали для меня привычным, хоть и изнурительным ритуалом. Кабинет ломился от беспорядочных гор книг и свитков. Порой мне казалось, что отец Даниэллы безумен, и я не мог сложить общую картину: почему мы здесь, откуда у него эта сила, зачем он ищет сведения о Боге Смерти и почему именно он и его супруга практически главные, если все остальные представители Союза — чистая аристократия? Каин сказал, что у меня нос не дорос.
В кабинете теперь всегда присутствовала мама. Она присоединилась к поискам, потому что в какой-то момент Киллиан рассказал ей обо мне. Наша тройная тайна связывала нас так плотно, что порой мне казалось, будто мы готовим заговор. Виолетта не должна была знать, что её дочь практикует магию, а Каин — что его воспитанник каждую неделю открывает своё нутро организатору Союза. Порой чудилось, что все эти секреты нас погубят.
— Расслабься. Не сопротивляйся. Сегодня нырнём глубже, — тихо, почти невесомо прошептала мама, мягко удерживая ладони в паре дюймов от моих висков.
Она не касалась меня, но я мгновенно ощутил её присутствие. Перед глазами поплыли свободные, мягкие сгустки розоватой магии.
Напротив меня на низком стуле сидел Киллиан. На его лбу проступили глубокие морщины от сосредоточения, а взгляд потяжелел, устремившись в мою грудь. Он вытянул руку вперёд, и янтарная магия — тонкая, острая, похожая на хирургические иглы — медленно погрузилась в моё естество.
Я прикрыл глаза и провалился в медитацию, позволяя им двоим препарировать моё нутро.
Это всегда было странным ощущением. Я чувствовал, как сознание Киллиана пробирается сквозь внешние слои, сдвигает Пустоту и подбирается к самому сердцу моего существа — к тому самому светлому, человеческому ядру души, которое чудом уцелело во мне, вопреки законам Бога Смерти. Мне рассказали, что Жнецы получаются лишь из Одержимых, временно сохранивших разум после заражения. А ещё демоны и Одержимые — это одно и то же. Раненые души.
Вдруг янтарная энергия замерла, натянувшись, словно струна. Я ощутил глухой, ментальный толчок где-то на границе между мыслями и чувствами.
— Эвелин, взгляни на это, — негромко произнёс мужчина непривычно глухо, что выдало глубокое замешательство. — Направь свой поток чуть левее, к основанию его ментального контура. Видишь?
— Что это?.. — так же тихо отозвалась мама, и её лавандовые сгустки энергии хаотично запульсировали, и я поморщился. — Это неестественно...
— Именно, — Киллиан осторожно провёл иглой магии вдоль моего сознания, и меня изнутри прошила короткая, тянущая волна тупой боли. — Это грубые швы, которые буквально сшивают его разум и душу.
— Я плела подобное у твоих девочек, некоторые связи у них оборвались. Но не... не так глубоко.
Я пытался вникнуть в их слова, заглянуть в себя. Там, прочно стягивая две совершенно разные природы, тянулись грубые стежки. Они ощущались так, словно чья-то могущественная, но безжалостная рука наспех соединила несоединимое.
— Стоит заглянуть в нормального человека, чтобы понять разницу, да?
— Да. Кто мог сотворить такое с ребёнком? — дыхание мамы перехватило, а в шёпоте прорезались дрожащие, испуганные нотки, заставившие меня открыть глаза. — Это выглядит так... словно его перекроили ещё до рождения.
— Не знаю, — Киллиан не убирал руку. Его пальцы, окутанные туманом, едва заметно подрагивали над моей грудью. На его лице, обычно непроницаемом и строгом, застыло выражение глубочайшего сосредоточения. Веки мужчины напряжённо подёргивались, а зрачки то расширялись, то сужались, ловя малейшие колебания моих внутренних сумерек.
Вдруг янтарное свечение резко полыхнуло, сжимаясь вокруг моего сознания в одну тугую, раскалённую точку. Челюсти свело судорогой, а в горле застрял глухой стон — такая острая, режущая волна вспорола сознание.
— Этого не может быть... — едва слышно выдохнул он.
— Ноа? Что ты там нашёл? — Мама качнулась вперёд, едва не коснувшись моих висков, и её аура рвано затрепетала, ломая ровный ритм нашей медитации.
Мужчина медленно убрал ладонь от моей груди, но не отводил глаз.
— Эта душа... — Киллиан перевёл дыхание, словно ему не хватало воздуха. — Она... Она чужая. И... не целая.
В груди словно оборвалась струна. Чужая душа? Внутри меня чужое «я»? Я сразу же выпрямился, не в силах вымолвить ни слова — комната вокруг опасно покачнулась.
Какая-то внезапная, дикая мысль заставила Киллиана резко обернуться к маме. Его взгляд лихорадочно блеснул.
— Погоди... — Он сделал шаг к ней, и янтарные нити без предупреждения рванулись прямо к её груди.
Мама попыталась отпрянуть, но мужчина действовал слишком быстро. Тонкое плетение непреклонно просочилось сквозь её лавандовое свечение, проникая в самую глубь её существа. Она замерла, судорожно выдохнув, её пальцы намертво вцепились в край моего стула.
— Эй! Что вы делаете? — сипло спросил я, хотя полностью доверял Киллиану. — Зачем?
— Потому что чувствую кое-что странное.
— Всё в порядке... — выдохнула мама.
Я видел, как он продвигался сквозь её ауру. Веки запекло от напряжения — так отчаянно я пытался уследить за его движениями. Но в тот момент, когда янтарная магия окончательно сплелась с душой мамы, в малом кабинете содрогнулось пространство.
Между ними вспыхнул такой мощный, ослепительный резонанс, что у меня перед глазами всё поплыло. Их энергии — янтарный и лавандовый свет — встретившись, хищно ринулись навстречу друг другу, мгновенно сплетаясь в единый, вибрирующий поток. Я поджал губы, словно увидел что-то, чего видеть мне не следовало.
Мама резко вскинула голову, её глаза встретились со взглядом Киллиана. На её бледных щеках проступил лихорадочный румянец, а губы приоткрылись в немом вздохе. Мужчина замер, протянутая ладонь крупно задрожала, а янтарное сияние взбунтовалось, силой утягивая лавандовый свет за собой.
Киллиан с хрипом отдёрнул руку, и его магия с сухим треском вернулась обратно в ладони. Розоватое свечение мамы сжалось, превращаясь в тусклое, дрожащее облако вокруг её плеч. Она отвернулась, пряча лицо в тени своих распущенных волос, её спина напряглась, а пальцы судорожно сжали ворот платья, словно она пыталась сдержать рвущийся наружу крик.
Киллиан отступил к столу и тяжело опёрся о край, не поднимая головы. Грозовой озон вокруг пахнул гарью и горечью.
Я впервые видел взрослых такими — растерянными и испуганными.
— Ты такая же.
Мама медленно отступила к окну. Тонкие пальцы впились в грудь, сминая тёмное сукно платья. Её лицо сделалось белым, а дыхание со свистом вырывалось сквозь плотно сжатые зубы, словно под кожу прямо сейчас вонзились сотни невидимых лезвий.
— Моя суть... — сорвался с её губ надломленный шёпот. — Её кто-то перекроил? Это значит...
В следующий миг её качнуло. Она едва удержалась на ногах, ухватившись за край стола; грудная клетка рвано вздымалась.
— Эвелин! — Киллиан подался к ней, протягивая руку, но она резко вскинула ладонь, заставляя его остановиться.
— Не трогай... не надо... — выдохнула она, и её зрачки расширились, затапливая радужку. — Что мы такое, Безумный Король?
— Я не знаю...
— Мы куклы, — горячие капли покатились по щекам мамы. Её пальцы согнулись, и она начала слепо, яростно растягивать ткань на груди, словно пыталась выдрать, содрать с себя эти невидимые, въевшиеся в саму ткань жизни нити. — Все эти годы... Мы все... Мы все тут просто куклы. Вот что со мной не так. Вот о чём говорил мой Ковен.
Внутри всё сжалось от непонимания. Я сорвался с места, подбежал ближе и крепко обнял её. Мама не оттолкнула меня — напротив, судорожно прижалась, сотрясаясь от плача. Куклы? Какие ещё куклы? Что это вообще значит?
Киллиан замер, и его лицо исказилось от отчаяния. Мои пальцы невольно похолодели, но я упрямо сжимал плечи мамы, стараясь не выдать собственного страха.
Глава 11. Даниэлла
Ночью я проснулась от удушливой тревоги, которая волнами расползалась по восточному крылу. Моя магия буквально кричала, что родители не спят. Накинув шаль, я тихо выскочила в коридор и пробралась к полуприоткрытой двери кабинета. Сквозь узкую щель я увидела отца. Он выглядел измождённым: волосы растрёпаны, мундир расстёгнут, а под глазами залегли такие чёрные тени, будто он не спал несколько недель. Он лихорадочно мерил комнату шагами, его пальцы судорожно подёргивались, а дыхание с хрипом вырывалось из груди.
— Это капкан. Мы в капкане, и все эти годы добровольно в него шли, — его голос сорвался на прерывистый шёпот.
Мама сидела в кресле, бледная, поджав губы. От неё пахло ледяной сиренью — верный признак страха.
— Ноа, успокойся, прошу тебя, — тихо произнесла она.
Отец резко остановился, опёршись ладонями о стол, и посмотрел на неё лихорадочно блестящими глазами.
— То, что мы там раскопали... это почерк чудовища!
Я затаила дыхание, прижав ладонь к губам, чтобы не издать лишнего звука.
— В Лео намертво вшита чужая душа. Кто-то перекроил мальчика. И в Эвелин! В ней те же следы!
— Но кто мог сотворить подобное?..
— Бог Смерти! Это сделал Бог Смерти, очевидно! — вскрикнул он. — Меня сводит с ума мысль, что и Лео, и Эвелин — это троянские кони!
Его бушующие эмоции давили на стены, заставляя воздух вибрировать от невыносимого зноя. Я думала, мама начнёт спорить, назовёт его безумцем или откажется верить в это...
Но она сделала совсем другое.
Она медленно подошла к нему, бережно обняла за дрожащие плечи и прижалась щекой к его груди. Её собственный дар на секунду мягко полыхнул, пытаясь успокоить бунт раскалённой ауры.
— Мы изначально знали, что всё это не случайность, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла мама. — Нас ведут по предначертанному пути. Если Бог Смерти сделал их своими инструментами, значит, мы должны переиграть Его.
Я не заметила, как по щекам покатились слёзы, а по спине заструился ледяной пот. Что происходит?
***
Утро после подслушанного разговора принесло туман, выползший со стороны озерца в саду. Я не смогла уснуть ни на минуту. Всю ночь передо мной стояли безумное лицо отца и его слова.
Сразу после молчаливого завтрака папа повёл меня в кабинет.
Вся ночная суета исчезла без следа. Он сел за стол в идеально выглаженной рубахе, с безупречно зачёсанными волосами. Он больше не метался по комнате. От этого неестественного спокойствия у меня внутри всё заледенело.
— Садись, Даниэлла.
Не «Дани», как обычно. Полным именем. Холодно, официально, словно я была не его обожаемой дочерью, а провинившимся солдатом на ковре у командира.
Я послушно опустилась на край жёсткого стула, пряча дрожащие пальцы в складках юбки. Моё ведьмовское восприятие рвано сжалось: от него сейчас пахло не привычным грозовым озоном, а сухим льдом.
— Я заметил, что в последнее время ты слишком часто видишься с воспитанником Каина, — папа уставился на меня, сцепив пальцы. — Вы постоянно ищете поводы остаться наедине, сбегаете в неисследованные ярусы замка. С этим покончено.
— Папа, но Лео — мой лучший друг... Мы просто играем...
— С этого дня ты прекращаешь любое общение с ним, — отчеканил он. — Официально и окончательно. Вы больше не гуляете в саду, не пересекаетесь в коридорах и не разговариваете. Это не просьба.
— Но почему?! — из моих глаз брызнули слёзы обиды. Я вспомнила наши подземелья и нашу клятву на мизинцах. — Что он сделал не так? Он хороший! Он спас...
Я осеклась, едва не выдав наш секрет про Одержимого. Отец даже не поморщился от этого плача. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но какая может быть угроза в Лео? «Инструмент Бога Смерти» — какая-то глупость. Лео много рассказывал мне о вере Жнецов. Их долг — защищать людей.
— Тебе не нужно знать причин, — ледяным тоном сказал папа. — Ситуация усложняется. Орден Жнецов должен заниматься своими обязанностями, а ты — учиться. Я защищаю этот город и тебя. Моё решение обсуждению не подлежит. Нарушишь приказ — и Лео будет переведён в дальний гарнизон. Ты меня поняла?
Я сглотнула горькие слёзы и медленно, через силу кивнула.
— Можешь идти.
Я поднялась и почти побежала к выходу, задыхаясь от несправедливости и закипающего гнева. Рука застыла на холодной бронзовой ручке двери. Обида, сокрушительная и горячая, комом встала в горле, выжигая послушание. Мой кивок в знак согласия растаял, уступая место бешеному упрямству.
Я резко повернулась.
— Нет! — сорвался мой крик, эхом ударив в потолок кабинета. — Нет, я не согласна! Ты не имеешь права!
Отец даже не шелохнулся. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах промелькнуло опасное предупреждение. Но мне было плевать. Моя магия, которую я так долго прятала от родителей, вылилась наружу дикой, неуправляемой волной. Воздух в кабинете резко нагрелся, запахнув палёной лавандой и грозой, а лампа на столе задрожала.
— Даниэлла, я сказал: разговор окончен, — произнёс папа тихо, но с такой колоссальной силой, что мои колени едва не подогнулись.
— Ты просто жестокий, холодный монстр! — выкрикнула я, и слёзы градом покатились по горящим щёкам. — Лео ничего тебе не сделал! За что ты так с ним? За что ты наказываешь его?!
Я не могла сказать ему, что подслушала их ночной разговор. Не могла признаться, что знаю про Бога Смерти и чужую душу. Для меня это выглядело как внезапное, абсолютно бессмысленное и уродливое безумие, ведь ничего плохого не произошло. Мой добрый, любящий отец, который раньше катал меня на плечах и показывал мне поезда, вдруг ведёт себя как безжалостный тиран, готовый сломать жизнь моему единственному другу, ничего не объясняя. Лео и так приходится тяжело.
Папа медленно поднялся из кресла, и потоки его магии безжалостно прижали моё ведьмовское тепло обратно к полу, гася его, как вода — огонь. Он навис над столом, и от всей его фигуры веяло такой опасностью, что мне на секунду показалось, будто передо мной стоит совершенно незнакомый человек.
— Ты ничего не понимаешь, Даниэлла, — отчеканил он. — Ты видишь детскую игру, а я вижу шахматную доску, где на кону стоят тысячи жизней, включая твою. Моя жестокость — это единственное, что удерживает всех нас от падения. И если ради твоей безопасности мне нужно стать чудовищем в твоих глазах — я им стану.
— Я ненавижу тебя! — бросила я ему в лицо, задыхаясь от ярости и бессилия. — Ненавижу твои приказы, твои правила и твой дурацкий Союз! Ты просто трус! Ты боишься всего вокруг и поэтому прячешься за этими стенами!
Мои слова ударили его — я почувствовала, как рвано дрогнула его аура, обнажая глубокую, кровоточащую рану.
— Иди в свои покои, малышка, — тихо произнёс он. — И молись, чтобы мне никогда не пришлось доказывать тебе, насколько далеко я могу зайти, защищая эту семью.
