Баня была натоплена на славу. Я сел на полог, плеснул воды на каменку и вдохнул пар. Когда вошел в дом, за столом уже сидели Саша и парни: Мельников, Меренский, Бортеньев, Медведовский и Моренченко.
Посреди стола высилась стопка горячих блинов. Рядом стояли миски со свежепросольной красной икрой, запеченная кета, грибы, мед и чай.
Прохор принес новый мяч и показал парням.
— Ну что, — объявил он. — Козловским завтра весточку отправим. Пущай готовятся.
— Слыхал, Демьян у них уже команду гоняет, — сказал Меренский. — На выгоне каждый вечер занимаются.
— Пущай, — ответил я. — Так даже веселее будет.
Саша сидела рядом, но не прижималась: при всех такое было невместно. Время от времени она подкладывала мне икру или поправляла миску, если я отвлекался на разговоры.
— Ешь, — тихо сказала она. — Отъедаться тебе надо.
— За один день не выйдет.
— За один, не за один, ешь давай, Андрюша. Не болтай, — улыбнулась она.
Вскоре Олег торжественно внес бутыль с молодой медовухой.
— Теперь пробуем по-настоящему. Вчера Андрей с дороги был, то не считается.
Крестный снял пробку и налил себе. Прохор тоже пригубил, потом Моренченко вызвался оценить.
— Молодая, — заключил Прохор. — Ей еще стоять да стоять.
Моренченко пригубил и одобрительно кивнул:
— Очень недурно вышло.
Медведовскому с Меренским налили понемногу. Олегу Пелагея Александровна поставила узвар.
Саша попробовала каплю и покачала головой.
— Я же говорила, ей еще две седмицы стоять.
— Так чего же вы тогда все пьете? — возмутился Олег, глядя, как уровень в бутыли быстро снижается.
Крестный снова наполнил чарку.
— Дык, сынок, пока не попробуешь, не поймешь, как надо!
Когда гости начали расходиться, я вышел на крыльцо проводить друзей и задержался. Саша помогала Пелагее Александровне собирать посуду, а Прохор с Олегом спорили в сенях о предстоящей игре.
За месяц я привык отзываться на чужое имя, спать вполглаза и держать нож под рукой. Теперь я был связан с тайной службой, о которой не мог рассказать даже близким.
Но здесь, в этих стенах, и с родными мне людьми, я снова был Андреем Громовым.
Глава 8. Товарищеский матч
Большая путина продолжалась еще шесть дней. За это время я стер ладони до мозолей, насквозь пропитался запахом рыбы, который не брала даже баня, и научился почти вслепую потрошить кету. Невод заводили с рассветом, выбирали к полудню, а после короткого перекуса снова выходили на воду. Рыбы шло столько, что вся станица работала с рассвета до заката.
К шестому утру кеты в неводе стало меньше. На седьмое сделали всего два захода, а к вечеру Георгий Степанович Конев объявил:
— Все, братцы. Большую путину мы заканчиваем. Дальше каждая артель для своего хозяйства ловить будет, общественный запас мы заложили справный.
Мы вымыли столы, ножи, кадки и колотушки. Невод хорошенько прополоскали, местами и починить пришлось, а затем развесили сушиться.
Конев оглядел всю артель и довольно кивнул:
— Славно потрудились, благодарствую, братцы!
На том большая путина закончилась, а лето, будто этого и поджидая, сразу пошло на убыль.
По утрам над Уссури все чаще вставал непроглядный туман. Вода потемнела, дул резкий порывистый ветер. Если с вечера курень протапливали лишь слегка, то к утру хотелось натянуть одеяло до ушей. Тайга понемногу меняла цвет: желтели березы, на сопках проступали багряные пятна клена.
Лончаково готовилось к осени.
Женщины солили грибы, квасили капусту, сушили ягоды и коренья. Казаки заготавливали дрова: валили поблизости худые деревья, складывали их штабелями, а вывозить собирались уже по снегу, на санях легче.
На новой кубанской улице уже стояли под крышей несколько законченных срубов. В гостевом доме при станичном правлении настилали полы, ставили перегородки и готовили место под большую печь, которой предстояло топить эту громадину. Тут конечно торопились, и нормальной осадки сруба не дождались, готовясь при необходимости повозиться с полами весной заново, если сильно осядет.
Мой курень тоже накрыли. Сруб оставили осаживаться, но Олег каждый день находил там работу: то перебирал мох, то осматривал бревна, то конопатил щели, которые, по его мнению, пропустили работнички.
Но осень принесла не только хозяйственные заботы.
Наш разъезд задержал у верхней протоки трех китайцев. Они ставили сети в запретном месте. При них нашли бочонки с икрой и две лодки, спрятанные в камышах.
Одного задержанного я узнал сразу. Он прежде работал в артели Ли, помогал чинить нашу баню и таскал бревна на постоялый двор.
Вечером Овсянников собрал в правлении крестного, Албазова, Макара Завьялова и меня. Парамон уехал с поручением в Козловскую, и я снова оказался временно прикрепленным писарем.
— Воруют нашу рыбу, — сказал Глеб Маркелович. — С этим все ясно. Только дело не сходится. Рыбы и на том берегу хватает, вон сколько мы одной кеты в путину добыли. Зачем они полезли туда, где их наверняка заметят?
Задержанный молчал, но, когда привели Ли, заговорил.
Ловля оказалась прикрытием. Люди Ли переправляли через Уссури свои семьи. После ареста англичанина хунхузы начали искать виновных в провале всей затеи, и под подозрение попала артель отходников.
— Они думать, мы русским помогать, — переводил Ли. — Семьи теперь убить хотят. Женщины, дети в тайге прятаться. Как холода придут, погибнут. В Миллионке тоже нельзя, там у хунхузов своих людей много.
Овсянников постучал карандашом по столу.
— Сколько их?
— Семь семей. Всего тридцать один человек. Детей много.
— Если пустить их в Лончаково, то завтра здесь половина китайского берега поселится, — заметил Албазов.
— А если не пустить, то их просто вырежут, — сказал я.
Глеб Маркелович посмотрел на меня.
— С чего это ты, Громов, так печешься о людях Ли?
— Работали они справно, зла не делали, вы про то и сами хорошо знаете.
Атаман еще немного подумал и принял решение:
— В станицу не пущу. Разместим на старой заимке у нижней протоки. Оттуда и до Лончаково недалеко, и выход к реке есть. Мужчины станут работать на общественных стройках, рыбу ловить. За порядок отвечает Ли. Оружия на руках у них быть не должно. Всех, включая детей, переписать и внести в отдельный список.
— Записывай распоряжение, Андрей, — повернулся он ко мне.
Так у нижней протоки появилось маленькое китайское поселение. За две недели люди Ли поставили несколько крытых корьем фанз, сложили общую печь и огородили лагерь плетнем. Станица выдала им в долг муку, крупу и соль, а мужчины отрабатывали припасы на стройках.
В конце сентября для десятка новоприбывших кубанцев наконец доставили лошадей.
Конский ремонт пришел, как всегда, на «Сунгаче»: восемь меринов и две кобылы. Коней распределяли на площади при всем обществе. Макар Остапенко получил гнедого с темной полосой по хребту, Трофиму достался мышастый мерин. Моренченко с широкой улыбкой вывел из станичной конюшни высокого рыжего коня с белой отметиной на лбу.
— Вот это другое дело, Андрюха! А то, как казаку без коня? Чай, не пехота какая.
— Сперва объезди, — предупредил крестный. — Норов у этого мерина имеется.
— Норов — дело хорошее. Я и сам не прост, — подмигнул Моренченко.
Кубанцы разом повеселели. Заждались они своих коней.
Однажды после обеда Саша помогала Олегу на пасеке. Они осматривали ульи перед холодами. Над двором тянуло дымом от стряпки, пчелы сонно кружили возле летков, пользуясь последним теплым днем.
Я дождался, когда Олег понес к дому туесок с медом, и позвал свою невесту:
— Саша, зайди-ка сюда, мне твоя помощь нужна.
— Куда это?
— В сарай.
Она посмотрела с подозрением.
— Зачем еще?
— Покажу кое-что. Не бойся, неужто я дурной какой?
— Вот еще, скажешь тоже!
Саша отряхнула руки от воска и пошла за мной. Я пропустил ее внутрь и прикрыл дверь, чтобы со двора не задувало.
В сарае было темновато, света, пробивавшегося через щели, не хватало.
Саша остановилась посреди прохода и обернулась, уперев руки в бока:
— Андрей, ежели ты меня сюда озорничать позвал, то даже не думай. До свадьбы нельзя.
— Как это озорничать? — только улыбнулся я.
— Сам знаешь как. — Щеки Саши покраснели.
— Да ты что! Я вовсе не про то!
— А зачем дверь прикрыл?
— Чтобы ветер ткань по сараю не разметал. Мне с тобой о шитье поговорить надо.
— О каком еще шитье?
Я прошел к сундуку, откинул крышку и достал отрезы. Следом выставил склянки с купоросом, мешочек щелока и лоскуты, на которых еще в Хабаровке испытывал разные составы.
Саша молча наблюдала, а потом выдохнула:
— Ну и напугал ты меня своим шитьем.
— Это еще кто кого напугал, — пробормотал я, раскладывая ткань на верстаке. — Сама невесть что придумала.
— А нечего девицу в пустой сарай заманивать да дверь за собой закрывать.
— Больше не стану, будь покойна.
Саша разгладила ладонью один из отрезов. По полотну неровными пятнами лежали зеленые, бурые и серые разводы.
— И что ты из этого сшить хочешь?
— Куртку и широкие штаны для тайги.
— Из такой мараной ткани?
— Ага. Только не мараной, а пятнистой.
Она покачала головой.
— Андрей, тебя даже дети камнями забросают. Решат, что по улице леший ходит.
— По улице я в таком ходить не стану. Только в тайге. Смотри.
Я набросил свою готовую накидку и отошел в дальний угол, где у стены лежали мох и обрезки досок.
