Через пустые оконные проемы падали полосы света. Я остановился, представил, где будет красный угол, где печь, где поставим стол. А за перегородкой — наша с Сашей комната.
Долго мечтать мне не дал Олег.
— Андрей, ты сюда глянь! Сколько мы набрали, чтобы тебе нос не морозить.
Под навесом лежали длинные гряды мха, разложенного тонким слоем.
— Сырым в кучу бросать нельзя, — важно объяснил брат. — Запреет. Мы его очистили, подсушили и между венцами клали. А после усадки дом еще раз конопатить будем.
— Научился, гляжу, — сказал я.
— А то. Глядишь, и ты мне дом поставить поможешь.
Георгий Степанович Конев подошел с тетрадкой и показал расчеты: сколько дней работали казаки, сколько подвод нанимали, сколько ушло гвоздей, скоб и прочего покупного, сколько дней трудились китайцы. Часть денег крестный уже выдал из моего запаса.
Я отсчитал остаток и протянул Коневу.
— Закончим верх, накроем крышу, — сказал он. — Потом сруб пусть осаживается. Печь, полы и окна сделаем позже. Но пока путина особо много не успеем.
— Так меня в вашу артель и записали, Георгий Степанович.
— Вот и добре! — Хлопнул он меня по плечу.
Я хотел еще рассчитаться за работу Олега, но крестный остановил:
— Ты чего родне серебро суешь? Вот понадобится ему свой дом ставить, станешь рубить. Никуда не денешься.
Мне оставалось только улыбнуться.
У протоки нас уже ждали.
Олег выдал мне старую рубаху, штаны, просмоленный фартук и сапоги.
На берегу лежал длинный невод. Поплавки были вырезаны из коры амурского бархата, того самого, что показывала мне Саша в тайге. Рядом приготовили грузила, багры, деревянные колотушки, ножи, кадки, бочки и мешки с солью.
Конев встал у лодки и распределил людей:
— Бортеньев, Меренский, в эту лодку полезайте. Громов и Медведовский держат береговой конец. Семен Семенович следит за сетью и корягами. Как заведем дугу, по моей команде выбираем невод.
Лодка пошла поперек протоки. Бортеньев с Меренским налегали на весла, а Семен Семенович постепенно спускал сеть в воду.
Поначалу невод шел легко. Когда лодка описала дугу и вернулась к берегу, Конев крикнул:
— Выбирай!
Мы потянули.
— Разом! Раз! Еще раз!
Невод нехотя пошел к берегу, потом начал тяжелеть. На поверхности замелькали серебряные и красноватые спины. Кета билась, рвалась к глубине, хлестала хвостами по воде.
Мокрая веревка впивалась в ладони. Я уперся сапогами в гальку и тянул вместе со всеми. Сашка Меренский поскользнулся и с размаху сел в воду.
— Ноги шире ставь! — гаркнул Семен Семенович.
— Я и так широко, куда уж больше!
Медведовский нагнулся, и здоровая кета, выскочившая из невода, хлестнула его по щеке. Он отпрянул, выругался и едва не выпустил веревку. Мы хохотнули, но пока было не до смеха, невод вдруг встал намертво.
— Коряга! — крикнул Бортеньев.
Я уже подался к воде, но Конев заорал:
— Стоять! Куда полез? Семен, багор тащи!
Опытный рыбак нащупал зацеп, ослабил сеть и уверенными движениями снял ее с подводного сучка.
— Теперь тяни!
Мы снова взялись разом, и невод пошел.
У самого мелководья вода забурлила. Кета билась одна о другую, серебристые спины мешались с темно-красными боками.
— Не стойте столбами! — закричал Конев. — Пока рыба свежая, под нож!
Казалось, на берег вытащили часть реки. Рыба хлестала хвостами, выпрыгивала на гальку. Бортеньев ухватил крупную кету, прижал к груди, а та изогнулась.
— Держи ее, Илюха!
— Сам вижу!
Кета ударила его хвостом по подбородку. Бортеньев сел на землю, но улов не выпустил.
По команде Конева мы разделились на группы. Одни оглушали рыбу деревянными колотушками, другие потрошили. Подошедшие женщины принимали икру, еще несколько человек промывали тушки в воде.
Меня поставили рядом с Семеном Семеновичем.
— Режешь неглубоко, — показал он. — Отсюда и сюда. Гляди, ястык не повреди.
Митька на первой же рыбе провел ножом слишком глубоко. Красные икринки брызнули на стол.
— Ты икру достать хочешь или всю рыбу до хребта распахать? — возмутился Семен Семенович. — Мельче нож веди. Вот так!
Я быстро приноровился. Несколько движений: икра в отдельную плошку, внутренности в кадку, тушу дальше на промывку. Там рыбу пластовали, пересыпали солью и укладывали в бочки плотными слоями. Сверху клали деревянный круг и гнет.
Часть пластов шла на вешала. Их расправляли так, чтобы они не соприкасались, и оставляли вялиться. Остальное готовили к копчению.
— Звягинским отдельную бочку, — распорядился Конев. — Мальчишки растут, едоков много.
— Вдовам еще отложить надо, — напомнил кто-то.
— Отложим. И в станичный амбар. Караулам, разъездам, больным и старикам хватит. Для гостевого дома запас тоже понадобится.
Рыбу делили между семьями участников, но часть улова шла на общественные нужды и тем, кто сам выйти на лов не мог.
К полудню мы сделали второй заход, потом третий.
К вечеру руки горели от соли и веревки. Рубаха прилипла к спине, от меня несло рыбой за версту. Я уже думал, что сыт одним запахом кеты до следующей весны, когда Конев поставил передо мной большую миску ухи.
— Ешь, Громов. Кравцов велел тебя лучше кормить. Говорит, в городе исхудал больно.
В миске лежал крупный кусок свежей кеты. Уха пахла укропом и дымком. Жирный бульон оказался на удивление сладковатым, а мясо утреннего улова таяло на языке. Миска быстро опустела.
Домой вернулся под вечер.
Пелагея Александровна встретила в сенях и сразу выставила ладонь.
— В баню иди. А лучше сперва во дворе чешую смой.
— Теть Поль, я только...
— Даже не думай в горницу заходить. От самой калитки рыбой несет.
Баня была натоплена на славу. Я сел на полог, плеснул воды на каменку и вдохнул пар. Когда вошел в дом, за столом уже сидели Саша и парни: Мельников, Меренский, Бортеньев, Медведовский и Моренченко.
Посреди стола высилась стопка горячих блинов. Рядом стояли миски со свежепросольной красной икрой, запеченная кета, грибы, мед и чай.
Прохор принес новый мяч и показал парням.
—Ну что, — объявил он. — Козловским завтра весточку отправим. Пущай готовятся.
— Слыхал, Демьян у них уже команду гоняет, — сказал Меренский. — На выгоне каждый вечер занимаются.
— Пущай, — ответил я. — Так даже веселее будет.
Саша сидела рядом, но не прижималась: при всех такое было невместно. Время от времени она подкладывала мне икру или поправляла миску, если я отвлекался на разговоры.
— Ешь, — тихо сказала она. — Отъедаться тебе надо.
— За один день не выйдет.
— За один, не за один, ешь давай, Андрюша. Не болтай, — улыбнулась она.
Вскоре Олег торжественно внес бутыль с молодой медовухой.
— Теперь пробуем по-настоящему. Вчера Андрей с дороги был, то не считается.
Крестный снял пробку и налил себе. Прохор тоже пригубил, потом Моренченко вызвался оценить.
— Молодая, — заключил Прохор. — Ей еще стоять да стоять.
Моренченко пригубил и одобрительно кивнул:
— Очень недурно вышло.
Медведовскому с Меренским налили понемногу. Олегу Пелагея Александровна поставила узвар.
Саша попробовала каплю и покачала головой.
— Я же говорила, ей еще две седмицы стоять.
— Так чего же вы тогда все пьете? — возмутился Олег, глядя, как уровень в бутыли быстро снижается.
Крестный снова наполнил чарку.
— Дык, сынок, пока не попробуешь, не поймешь, как надо!
Когда гости начали расходиться, я вышел на крыльцо проводить друзей и задержался. Саша помогала Пелагее Александровне собирать посуду, а Прохор с Олегом спорили в сенях о предстоящей игре.
За месяц я привык отзываться на чужое имя, спать вполглаза и держать нож под рукой. Теперь я был связан с тайной службой, о которой не мог рассказать даже близким.
Но здесь, в этих стенах, и с родными мне людьми, я снова был Андреем Громовым.
Глава 8. Товарищеский матч
Большая путина продолжалась еще шесть дней. За это время я стер ладони до мозолей, насквозь пропитался запахом рыбы, который не брала даже баня, и научился почти вслепую потрошить кету. Невод заводили с рассветом, выбирали к полудню, а после короткого перекуса снова выходили на воду. Рыбы шло столько, что вся станица работала с рассвета до заката.
К шестому утру кеты в неводе стало меньше. На седьмое сделали всего два захода, а к вечеру Георгий Степанович Конев объявил:
— Все, братцы. Большую путину мы заканчиваем. Дальше каждая артель для своего хозяйства ловить будет, общественный запас мы заложили справный.
Мы вымыли столы, ножи, кадки и колотушки. Невод хорошенько прополоскали, местами и починить пришлось, а затем развесили сушиться.
Конев оглядел всю артель и довольно кивнул:
— Славно потрудились, благодарствую, братцы!
На том большая путина закончилась, а лето, будто этого и поджидая, сразу пошло на убыль.
По утрам над Уссури все чаще вставал непроглядный туман. Вода потемнела, дул резкий порывистый ветер. Если с вечера курень протапливали лишь слегка, то к утру хотелось натянуть одеяло до ушей. Тайга понемногу меняла цвет: желтели березы, на сопках проступали багряные пятна клена.
Лончаково готовилось к осени.
Женщины солили грибы, квасили капусту, сушили ягоды и коренья. Казаки заготавливали дрова: валили поблизости худые деревья, складывали их штабелями, а вывозить собирались уже по снегу, на санях легче.
На новой кубанской улице уже стояли под крышей несколько законченных срубов. В гостевом доме при станичном правлении настилали полы, ставили перегородки и готовили место под большую печь, которой предстояло топить эту громадину. Тут конечно торопились, и нормальной осадки сруба не дождались, готовясь при необходимости повозиться с полами весной заново, если сильно осядет.
Мой курень тоже накрыли. Сруб оставили осаживаться, но Олег каждый день находил там работу: то перебирал мох, то осматривал бревна, то конопатил щели, которые, по его мнению, пропустили работнички.
