— А я не против. Глядишь, к весне и сватов зашлю, там и поглядим.
— Ты сперва у нее самой спроси. Не девка молодая, чай. А то она тех сватов в бараний рог согнет, потом не распрямишь.
Моренченко мечтательно улыбнулся.
— А мне такие и нравятся. С характером.
Возле правления кипела стройка. За месяц постоялый двор, то есть теперь уже гостевой дом, вырос под крышу. Одну сторону начали крыть тесом. В оконных проемах пока темнела пустота, внутри не было ни полов, ни перегородок.
На крыше работали плотники, китайцы подавали им доски. Под навесом лежали длинные балки, сушился мох.
Я остановился, разглядывая здание.
— Быстро вы.
Фрол, сидевший верхом на коньке, услышал и засмеялся:
— Коробку поднять не фокус, Андрей! Теперь самое муторное: полы, окна, печь, сени. Да срубу осесть надо. Вон над оконными колодами зазоры оставили, не то зимой все перекосит.
В правлении меня уже ждали.
За столом сидел Овсянников. Справа от него Парамон скрипел пером. У окна стояли Степан Анисимович и Денис Павлович Албазов.
Глеб Маркелович посмотрел на меня так, будто я отсутствовал не месяц, а вышел из кабинета час назад.
— Громов, документы.
Я вытянулся и передал свидетельство о прекращении дознания, бумагу о восстановлении в правах и опись возвращенного оружия.
Овсянников читал внимательно. Сверил печати, даты и номера, потом придвинул бумаги Парамону.
— Внести в станичную книгу.
Атаман снова посмотрел на меня.
— Жалобы на обращение во время дознания имеются?
— Никак нет, господин атаман.
— К повторной явке в Хабаровку обязали?
— Никак нет.
— Вот и добре.
Я достал опечатанный сверток и протянул Албазову.
— Это ваше, Денис Павлович.
Он разорвал бумагу и, увидев Шамело-Дельвиня, расплылся в довольной улыбке. Проверил барабан, взвел курок.
— Признаться, крепко расстроился, когда такая находка от меня ушла. Думал, замаринуют ее на каком-нибудь хабаровском складе, жди потом до второго пришествия. А он вернулся...
Овсянников дождался, пока мы закончим, и постучал карандашом по столу.
— Парамон поправился и за этот месяц втянулся, порядок навел. Тебя в писари возвращать не станем. Займешься учебой. Вам ведь впятером еще в Хабаровку ехать.
— Постараюсь нагнать, господин атаман.
— Нагонять станешь позже. Сейчас кета пошла, почти все этим и заняты.
Он подвинул ко мне лист.
— Приписываю тебя к артели Георгия Степановича Конева. С тобой Меренский, Бортеньев и Медведовский. Понял?
— Так точно.
— Об остальном поговорим после путины. Сейчас каждая пара рук на счету.
До выхода к реке я успел заглянуть на свой будущий баз.
Сруб и правда подняли выше оконных проемов. Верхние венцы почти закончили, поперек стен лежали потолочные балки. Плотники устанавливали временные стропила.
Я впервые вошел в собственный дом.
Через пустые оконные проемы падали полосы света. Я остановился, представил, где будет красный угол, где печь, где поставим стол. А за перегородкой — наша с Сашей комната.
Долго мечтать мне не дал Олег.
— Андрей, ты сюда глянь! Сколько мы набрали, чтобы тебе нос не морозить.
Под навесом лежали длинные гряды мха, разложенного тонким слоем.
— Сырым в кучу бросать нельзя, — важно объяснил брат. — Запреет. Мы его очистили, подсушили и между венцами клали. А после усадки дом еще раз конопатить будем.
— Научился, гляжу, — сказал я.
— А то. Глядишь, и ты мне дом поставить поможешь.
Георгий Степанович Конев подошел с тетрадкой и показал расчеты: сколько дней работали казаки, сколько подвод нанимали, сколько ушло гвоздей, скоб и прочего покупного, сколько дней трудились китайцы. Часть денег крестный уже выдал из моего запаса.
Я отсчитал остаток и протянул Коневу.
— Закончим верх, накроем крышу, — сказал он. — Потом сруб пусть осаживается. Печь, полы и окна сделаем позже. Но пока путина особо много не успеем.
— Так меня в вашу артель и записали, Георгий Степанович.
— Вот и добре! — Хлопнул он меня по плечу.
Я хотел еще рассчитаться за работу Олега, но крестный остановил:
— Ты чего родне серебро суешь? Вот понадобится ему свой дом ставить, станешь рубить. Никуда не денешься.
Мне оставалось только улыбнуться.
У протоки нас уже ждали.
Олег выдал мне старую рубаху, штаны, просмоленный фартук и сапоги.
На берегу лежал длинный невод. Поплавки были вырезаны из коры амурского бархата, того самого, что показывала мне Саша в тайге. Рядом приготовили грузила, багры, деревянные колотушки, ножи, кадки, бочки и мешки с солью.
Конев встал у лодки и распределил людей:
— Бортеньев, Меренский, в эту лодку полезайте. Громов и Медведовский держат береговой конец. Семен Семенович следит за сетью и корягами. Как заведем дугу, по моей команде выбираем невод.
Лодка пошла поперек протоки. Бортеньев с Меренским налегали на весла, а Семен Семенович постепенно спускал сеть в воду.
Поначалу невод шел легко. Когда лодка описала дугу и вернулась к берегу, Конев крикнул:
— Выбирай!
Мы потянули.
— Разом! Раз! Еще раз!
Невод нехотя пошел к берегу, потом начал тяжелеть. На поверхности замелькали серебряные и красноватые спины. Кета билась, рвалась к глубине, хлестала хвостами по воде.
Мокрая веревка впивалась в ладони. Я уперся сапогами в гальку и тянул вместе со всеми. Сашка Меренский поскользнулся и с размаху сел в воду.
— Ноги шире ставь! — гаркнул Семен Семенович.
— Я и так широко, куда уж больше!
Медведовский нагнулся, и здоровая кета, выскочившая из невода, хлестнула его по щеке. Он отпрянул, выругался и едва не выпустил веревку. Мы хохотнули, но пока было не до смеха, невод вдруг встал намертво.
— Коряга! — крикнул Бортеньев.
Я уже подался к воде, но Конев заорал:
— Стоять! Куда полез? Семен, багор тащи!
Опытный рыбак нащупал зацеп, ослабил сеть и уверенными движениями снял ее с подводного сучка.
— Теперь тяни!
Мы снова взялись разом, и невод пошел.
У самого мелководья вода забурлила. Кета билась одна о другую, серебристые спины мешались с темно-красными боками.
— Не стойте столбами! — закричал Конев. — Пока рыба свежая, под нож!
Казалось, на берег вытащили часть реки. Рыба хлестала хвостами, выпрыгивала на гальку. Бортеньев ухватил крупную кету, прижал к груди, а та изогнулась.
— Держи ее, Илюха!
— Сам вижу!
Кета ударила его хвостом по подбородку. Бортеньев сел на землю, но улов не выпустил.
По команде Конева мы разделились на группы. Одни оглушали рыбу деревянными колотушками, другие потрошили. Подошедшие женщины принимали икру, еще несколько человек промывали тушки в воде.
Меня поставили рядом с Семеном Семеновичем.
— Режешь неглубоко, — показал он. — Отсюда и сюда. Гляди, ястык не повреди.
Митька на первой же рыбе провел ножом слишком глубоко. Красные икринки брызнули на стол.
— Ты икру достать хочешь или всю рыбу до хребта распахать? — возмутился Семен Семенович. — Мельче нож веди. Вот так!
Я быстро приноровился. Несколько движений: икра в отдельную плошку, внутренности в кадку, тушу дальше на промывку. Там рыбу пластовали, пересыпали солью и укладывали в бочки плотными слоями. Сверху клали деревянный круг и гнет.
Часть пластов шла на вешала. Их расправляли так, чтобы они не соприкасались, и оставляли вялиться. Остальное готовили к копчению.
— Звягинским отдельную бочку, — распорядился Конев. — Мальчишки растут, едоков много.
— Вдовам еще отложить надо, — напомнил кто-то.
— Отложим. И в станичный амбар. Караулам, разъездам, больным и старикам хватит. Для гостевого дома запас тоже понадобится.
Рыбу делили между семьями участников, но часть улова шла на общественные нужды и тем, кто сам выйти на лов не мог.
К полудню мы сделали второй заход, потом третий.
К вечеру руки горели от соли и веревки. Рубаха прилипла к спине, от меня несло рыбой за версту. Я уже думал, что сыт одним запахом кеты до следующей весны, когда Конев поставил передо мной большую миску ухи.
— Ешь, Громов. Кравцов велел тебя лучше кормить. Говорит, в городе исхудал больно.
В миске лежал крупный кусок свежей кеты. Уха пахла укропом и дымком. Жирный бульон оказался на удивление сладковатым, а мясо утреннего улова таяло на языке. Миска быстро опустела.
Домой вернулся под вечер.
Пелагея Александровна встретила в сенях и сразу выставила ладонь.
— В баню иди. А лучше сперва во дворе чешую смой.
— Теть Поль, я только...
— Даже не думай в горницу заходить. От самой калитки рыбой несет.
