— Ну что, здорово дневали, Андрюха!
— Слава Богу, Семен, — ответил я, пожимая его крепкую ладонь. — Я ничего не понимаю. Меня только что во всех смертных грехах обвинили, на каторге четвертак прочили. Я уж думал, все, приплыл.
Аркадий Игнатьевич отодвинул стул, на котором сидел Пилипенко, и устроился за столом.
— Присаживайтесь, братцы. Теперь все по порядку. Дознание по делу «Метеора» действительно было. Только прошло оно еще два месяца назад, когда французы снова подняли дипломатический шум.
— А мне ты почему ничего не сказал?
— Потому что делу ходу не дали, Андрей. Неужто ты и вправду думаешь, что Россия позволила бы судить казаков за защиту Новой Москвы? Министр иностранных дел Гирс потребовал разобраться во всем досконально. Разобрались без вашего участия, в высоких кабинетах, и там наши люди вас отстояли.
— А арест в Лончаково? Конвой? Опись моих трофеев?
— Теперь это часть твоей легенды. — Аркадий Игнатьевич чуть улыбнулся. — На такую службу официальной повесткой не вызывают, поэтому настоящее предписание пришлось немного подправить. Новых людей у нас проверяют делом. Со мной в свое время обошлись еще круче.
Он откинулся на спинку стула.
— Как видишь, все сработало. Через месяц вернешься в Лончаково полностью оправданным. Для всех история закончится именно так.
— Вы меня берете на службу?
Дядя подался вперед, и взгляд его стал предельно серьезным.
— А ты забыл наш разговор перед выходом во Владивосток?
— Нет, Аркадий Игнатьевич. Но все слишком неожиданно.
— Привыкай. В нашем деле иначе не бывает. Шлыкова помнишь?
Я кивнул.
— Наверху решили усилить наше направление. Потребуются подготовленные группы вроде той, которой он командует, для дел, которые открыто вести нельзя.
Он понизил голос:
— Нужна разведка по всему Приамурью и дальше. В Петербурге вопрос о строительстве Великого Сибирского пути решен. Новая дорога свяжет Россию с Тихим океаном, а это крепко заденет чужие интересы. Банда метких стрелков, за которой мы охотились больше двух месяцев, только начало. По нашим сведениям, на китайском берегу англичане снабжают оружием и сколачивают хунхузские шайки для нападений на изыскателей и приграничные селения. Японцы тоже проявляют к Приморью нездоровый интерес. Тайная съемка местности была лишь первым шагом их лазутчиков. И без Лондона там, похоже, не обошлось.
Дядя ненадолго замолчал.
— Поэтому и создаются особые разведывательные команды. Вы с Семеном среди кандидатов. Но сам понимаешь, в наше ведомство с улицы не берут. Мне, а главное моему начальству требовалось убедиться, что тебя не так просто сломать и своих ты за понюшку табаку не продашь. Такие испытания проходят далеко не все.
Он одобрительно кивнул.
— Ты справился, племянник. Не дрогнул, никого не оговорил. Как, впрочем, и друг твой Семен.
Я откинулся на спинку стула. Напряжение наконец стало отпускать.
— Значит, я не подозреваемый? И меня ни в чем не обвиняют?
— Совершенно верно. Перед законом Российской империи ты чист.
Я провел ладонью по лицу и повернулся к Бирюкову.
— Семен, ты уж извини. Пилипенко так все обставил, что я поверил. Решил, тебя на допросах все-таки сломали. Злой был, дурной, голова совсем не варила.
Рыжий хмыкнул.
— А я говорил вам, Аркадий Игнатьевич, что Андрею эта история не понравится.
Дядя усмехнулся, но промолчал.
— Добре, с этим разобрались. Но ты-то, Семен, откуда здесь взялся?
— Я же, Андрей, как на Кубань прибыл...
— Все, братцы, — перебил дядька. — В дороге наговоритесь. Времени у нас в обрез.
Он поднялся из-за стола.
— Сейчас вас обоих выведут через задний двор гауптвахты под конвоем, как настоящих арестантов. Погрузят на катер и отправят вниз по Амуру, немного ниже Хабаровки. Там устроен учебный лагерь. С него и начнется ваша подготовка. Поверьте, разговор с Пилипенко скоро покажется легкой разминкой.
Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге появился Василий Петрович Федюков, а за его спиной стояли двое конвойных.
— Пора. Прошу следовать за мной.
Во дворе гауптвахты дожидались четверо солдат с винтовками. Они взяли нас в коробочку и повели через задние ворота. Со стороны все и впрямь выглядело как конвоирование арестантов.
На пристани стоял небольшой паровой катер.
— Поднимайтесь на борт, — скомандовал Федюков.
Конвоиры остались на берегу. Мы с Семеном поднялись по сходням и сразу спустились в небольшую кормовую каюту. В ней стояли две узкие койки и столик, прикрученный к полу.
Катер дал гудок, отошел от пристани и набрал ход.
— Ну вот, Андрюха, — произнес Рыжий, вытягивая ноги на койке. — Снова мы с тобой в тесной каюте.
— Хоть не связаны. И радуйся, что на этот раз это не кубрик «Метеора».
Дверь отворилась, и вошел Федюков. В руках он держал два одинаковых свертка и пару длинных ножей в черных кожаных ножнах. Положив все на стол, Василий Петрович окинул нас взглядом.
— С этой минуты вы состоите в особой учебной команде. На время подготовки забудьте свои имена, звания и родство. Обращаться друг к другу будете только так, — перевел он взгляд на Семена, — Бирюков будет Рыжий, а Громов — Абиссинец.
Семен покосился в мою сторону и хмыкнул.
— Хоть тут ничего нового выдумывать не стали.
Федюков развязал один сверток. Внутри лежали черная рубаха и такие же шаровары. Второй оказался точно таким же.
— Переоденетесь немедленно. Свою справу сложите и оставьте здесь. Получите после окончания обучения. Ножи тоже ваши.
Я взял ближайший. Вместе с рукоятью он был длиной почти в локоть. Никаких украшений, зато в ладони лежал удобно. Добротная вещь, сделанная на совесть.
Семен вытянул второй нож, проверил хват и вернул в ножны.
— А винтовки?
— Остальное оружие выдадут в лагере, если сочтут нужным. До места высадки около часа. Дальнейшие указания получите там.
Рыжий вздохнул и с надеждой посмотрел на чиновника.
— Василий Петрович, а поснедать тут ничего не найдется? С утра маковой росинки во рту не было.
— Тут вам не харчевня. В лагере накормят. Переодевайтесь.
Он развернулся и вышел.
— Давай, Рыжий, переодевайся, — сказал я, стягивая чекмень.
— Гляди-ка, уже без имени кличешь, хотя я и так привычный, — усмехнулся Семен, разворачивая рубаху. — А сукно и вправду доброе.
Через несколько минут мы сидели в одинаковой черной одежде. Справу сложили на освободившейся койке, ножи повесили на пояса.
Я оглядел Рыжего и усмехнулся:
— Вылитый разбойник.
— На себя погляди. Абиссинец, одно слово.
Катер слегка качнуло на волне. За переборкой шумела машина, в иллюминаторе проплывал высокий берег Амура, поросший тайгой.
Я устроился напротив Рыжего.
— Рассказывай. Как ты здесь оказался?
Семен откинулся к стене, решая, с чего начать.
— Помнишь, как вы с Исмаилом в Адене остались, а мы погрузились на «Москву»?
— Такое забудешь.
— За две седмицы тогда до Одессы дошли. Думали, дорога спокойная будет, но куда там. Домбровский, паскуда этакая, снова бежать пытался.
— С парохода?
— Ага. При заходе в Порт-Саид решил с матросской сменой на берег соскочить. Не ведаю, кого успел купить, только путы с него сняли. Я заметил вовремя. Схватил за шиворот да приложил носом о переборку.
Рыжий зло усмехнулся.
— Я тогда Чугунову предлагал ночью за борт его сбросить. Чуяло сердце, что эта гнида опять вывернется. А поплавал бы в море, и дело с концом. Только Федор Николаевич не позволил. Сказал, чести в том нет, да и для допроса Домбровский нужен.
— И что с ним дальше было?
— В Одессе сдали вместе с бумагами кому велено. Думаю, этот пшек давно на каторге кайлом машет.
— Не угадал, Рыжий.
Улыбка сошла с его лица.
— В смысле?
— Домбровского и вправду отправили на каторгу, на золотые прииски неподалеку от моей станицы. Только недавно он сбежал. История долгая, после расскажу. Закончилось тем, что я в него выстрелил. Он рухнул на дно лодки, а течение уволокло ее к китайскому берегу. Теперь не ведаю, жив или рыб кормит.
— Вот же паскуда... — тяжело выдохнул Семен. — Живой, зуб даю. Я эту крысиную породу знаю: такие просто так не дохнут. Пока сам могилу не увижу, не поверю. Видать, не зря меня сюда занесло.
Он повернул шею до хруста и несколько мгновений смотрел в иллюминатор. Потом тряхнул головой.
— Домбровского и бумаги мы в Одессе сдали. После этого нас самих начали таскать на допросы. Про Новую Москву спрашивали, про французов, про тебя с Исмаилом. Кто стрелял, кто приказы отдавал. Одно и то же по десять раз, только заходили с разных сторон. Я уж думал, не выберемся.
— Долго держали?
— Порядком. Вроде и не под арестом, но уехать не давали. Хорошо, Федор Николаевич рядом был. Он этих дознатчиков малость угомонил.
— А Анциферович?
— Как и говорил, из Одессы доктор отправился в Петербург. Больше о нем ничего не слыхал.
— Сам Чугунов где?
— У себя, в Пластуновской. После возвращения на Кубань я с ним так и не увиделся. Сам восстановился на службе, думал остепениться, жениться. А потом клич кинули: набирают охочих казаков на Дальний Восток. Земли много дают, подъемные обещают. Меня на Кубани особо ничего не держало, вот и записался.
— Один?
— Нет. Еще пара десятков набралась. Опять добрались до Одессы, а потом муторная дорога во Владивосток. Уже здесь, месяца два назад, Исмаил меня и нашел.
— Как интересно?
— Так списки новоприбывших просматривал. Увидел фамилию и явился. Я сперва глазам не поверил, а он все такой же спокойный, будто мы вчера расстались. Сказал, что ты жив, здоров и до крестного добрался. Больше ничего не поведал. Сколько ни допытывался, только улыбался. Потом отправил меня в Хабаровку. Сказал, здесь люди нужны.
— А про эту службу?
— Ни слова. Я даже не знал, в какой станице ты осел. Думал, до Хабаровки доберусь, там разузнаю. Только вчера Исмаил снова объявился, объяснил, зачем меня сюда направил, и спросил, согласен ли войти в особую команду.
— И ты сразу согласился?
— А чего отказываться? Тем более он сказал, что служить стану с тобой. После обучения поселят в твоей станице. Для всех я буду обычным казаком-переселенцем: курень поставлю, семью заведу. А настоящая служба останется в тайне.
Он довольно усмехнулся.
