— Ага. При заходе в Порт-Саид решил с матросской сменой на берег соскочить. Не ведаю, кого успел купить, только путы с него сняли. Я заметил вовремя. Схватил за шиворот да приложил носом о переборку.
Рыжий зло усмехнулся.
— Я тогда Чугунову предлагал ночью за борт его сбросить. Чуяло сердце, что эта гнида опять вывернется. А поплавал бы в море, и дело с концом. Только Федор Николаевич не позволил. Сказал, чести в том нет, да и для допроса Домбровский нужен.
— И что с ним дальше было?
— В Одессе сдали вместе с бумагами кому велено. Думаю, этот пшек давно на каторге кайлом машет.
— Не угадал, Рыжий.
Улыбка сошла с его лица.
— В смысле?
— Домбровского и вправду отправили на каторгу, на золотые прииски неподалеку от моей станицы. Только недавно он сбежал. История долгая, после расскажу. Закончилось тем, что я в него выстрелил. Он рухнул на дно лодки, а течение уволокло ее к китайскому берегу. Теперь не ведаю, жив или рыб кормит.
— Вот же паскуда... — тяжело выдохнул Семен. — Живой, зуб даю. Я эту крысиную породу знаю: такие просто так не дохнут. Пока сам могилу не увижу, не поверю. Видать, не зря меня сюда занесло.
Он повернул шею до хруста и несколько мгновений смотрел в иллюминатор. Потом тряхнул головой.
— Домбровского и бумаги мы в Одессе сдали. После этого нас самих начали таскать на допросы. Про Новую Москву спрашивали, про французов, про тебя с Исмаилом. Кто стрелял, кто приказы отдавал. Одно и то же по десять раз, только заходили с разных сторон. Я уж думал, не выберемся.
— Долго держали?
— Порядком. Вроде и не под арестом, но уехать не давали. Хорошо, Федор Николаевич рядом был. Он этих дознатчиков малость угомонил.
— А Анциферович?
— Как и говорил, из Одессы доктор отправился в Петербург. Больше о нем ничего не слыхал.
— Сам Чугунов где?
— У себя, в Пластуновской. После возвращения на Кубань я с ним так и не увиделся. Сам восстановился на службе, думал остепениться, жениться. А потом клич кинули: набирают охочих казаков на Дальний Восток. Земли много дают, подъемные обещают. Меня на Кубани особо ничего не держало, вот и записался.
— Один?
— Нет. Еще пара десятков набралась. Опять добрались до Одессы, а потом муторная дорога во Владивосток. Уже здесь, месяца два назад, Исмаил меня и нашел.
— Как интересно?
— Так списки новоприбывших просматривал. Увидел фамилию и явился. Я сперва глазам не поверил, а он все такой же спокойный, будто мы вчера расстались. Сказал, что ты жив, здоров и до крестного добрался. Больше ничего не поведал. Сколько ни допытывался, только улыбался. Потом отправил меня в Хабаровку. Сказал, здесь люди нужны.
— А про эту службу?
— Ни слова. Я даже не знал, в какой станице ты осел. Думал, до Хабаровки доберусь, там разузнаю. Только вчера Исмаил снова объявился, объяснил, зачем меня сюда направил, и спросил, согласен ли войти в особую команду.
— И ты сразу согласился?
— А чего отказываться? Тем более он сказал, что служить стану с тобой. После обучения поселят в твоей станице. Для всех я буду обычным казаком-переселенцем: курень поставлю, семью заведу. А настоящая служба останется в тайне.
Он довольно усмехнулся.
— Мне такое дело по нраву. Ты же меня знаешь!
— Знаю. Вот не сидится тебе на месте, Рыжий.
— Угу, чья бы корова мычала!
Мы рассмеялись.
Катер качнуло сильнее. Где-то наверху прокричал матрос, ему ответили с носа. Машина застучала реже, дрожь под ногами ослабла.
— Пришли, что ли? — Прислушался Семен.
Я поднялся и посмотрел в иллюминатор. За мутным стеклом почти ничего нельзя было разобрать. Над водой стелились серые сумерки, высокий берег сливался в сплошную темную стену.
— Похоже на то.
Вскоре машина умолкла окончательно. Катер по инерции прошел еще немного, и нос мягко уперся в берег. Загрохотали сапоги, заскрипели снасти. Дверь каюты распахнулась, на пороге появился Федюков.
— Переоделись. Это хорошо. С собой только выданные ножи. Справу оставьте здесь, она не пропадет.
Мы поднялись на палубу.
Пристани не было. Катер ткнулся носом в узкую песчаную отмель у подножия высокого берега. Дальше сразу начиналась тайга. Ни тропы, ни заметного прохода меж деревьями я не разглядел.
Матросы перекинули сходни. Федюков сошел первым, следом спустились мы с Рыжим.
В обе стороны тянулся заросший кустарником берег. Ни жилья, ни огней, ни дороги. Только Амур за спиной и глухая тайга впереди.
Василий Петрович достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист и протянул мне.
— Здесь обозначен учебный лагерь. Добраться до него должны самостоятельно. Это ваше первое задание.
Я развернул карту. На ней были нанесены изгиб берега, несколько ручьев, высоты и небольшой крест в глубине тайги. Никакой дороги к нему, разумеется, не имелось.
— На подходе к лагерю будет секрет. Пароль для прохода: «Аден». Он действует до шести часов утра, после его сменят.
— Погодите, — вмешался Рыжий. — Мы сейчас сами должны ночью искать лагерь в тайге?
— Верно.
— Без проводника?
— Без проводника.
— И без оружия?
— У вас есть ножи.
Семен посмотрел на лес, потом на меня и снова на Федюкова.
— До лагеря далеко?
— Это вам надлежит определить по карте.
— А если не найдем или до шести не поспеем?
— Первое задание будет провалено, и значит к дальнейшей службе вы не годитесь.
— А коли выйдем на секрет после смены пароля? Стрелять станут?
Федюков невозмутимо поправил очки.
— Значит, следует прийти вовремя.
— Хорошенькое начало, — пробормотал Рыжий.
Василий Петрович повернулся к катеру.
— Поднять сходни!
— Василий Петрович! — окликнул его Семен. — Который теперь час?
— Без четверти девять, — ответил Федюков уже с борта.
Машина снова застучала. Катер медленно попятился от берега, развернулся на течении и стал набирать ход. Через несколько минут его темный силуэт растворился в сумерках.
Мы остались вдвоем.
Рыжий посмотрел вслед ушедшему катеру.
— Ну что, Абиссинец, служба и вправду настоящая.
Я опустил карту на колено и попытался рассмотреть отметки в последних отблесках уходящего дня.
— Все как ты любишь.
— Да хоть бы покормили, ироды. Перед таким делом пожрать не помешало бы.
— Сначала разберемся, куда идти.
Место высадки пришлось привязывать к карте самому. Судя по изгибу берега, нас оставили возле длинной излучины Амура, верстах в семи от креста. Сначала предстояло пройти вдоль реки на восток, пересечь ручей у самого устья, затем повернуть на северо-восток. Дальше путь преграждали второй ручей и вытянутая сопка, которую следовало обогнуть с запада.
— До рассвета управимся? — спросил Рыжий.
— Если не собьемся. Пошли уже.
Над тайгой проступили первые звезды. Я нашел Полярную, определил север и сложил карту. Пока предстояло двигаться вдоль берега. Через полверсты должен был попасться распадок с ручьем. От него и свернем в тайгу.
— Может, раньше повернем? — спросил Семен.
— Можно. Только потом до утра будем искать, откуда начали путь.
Отмель вскоре закончилась. Пришлось пробираться сквозь тальник, обходить поваленные деревья и продираться между кочками высокой осоки.
Наконец впереди послышалось журчание. Это из тайги вытекал узкий ручей.
— Первый есть, — сказал я.
— А мне показалось, версты три отмахали.
Мы перешли ручей по камням у самого устья. Я сверился с картой. Все совпадало: каменистая коса и невысокий обрыв выше по течению.
— Теперь на северо-восток. До второго ручья около двух верст.
Под кронами сразу стало темнее. Звезды почти исчезли, направление приходилось держать по редким просветам между деревьями. Я выбирал впереди приметный ствол, доходил до него, находил следующий и так вел нас в глубь тайги.
Через полчаса Рыжий начал тяжело сопеть.
— Далеко еще?
— С полверсты.
— А пожрать тут ничего нельзя? Уже мочи нет.
— Вон лимонник. Ягоды еще зеленые, но лист или стебель пожевать можно.
Семен сорвал лист, сунул в рот и скривился.
— Кислятина-то какая. И во рту вяжет.
— Зато взбодрит.
Чуть дальше попался дикий орешник. Зверье обобрало нижние ветки, но наверху еще оставались зеленые орехи. Мы набрали по пригоршне и пожевали молочные ядра.
— Вот это другое дело, — одобрил Рыжий. — Ежели в лагере кормить не станут, вернемся сюда.
Второй ручей оказался широким, но мелким. Мы перешли его по камням и снова сверились с картой. Дальше предстояло подняться между двумя высотами, обогнуть западный склон вытянутой сопки и спуститься в распадок. Там и стоял крест.
— Больше половины прошли, — сказал я.
— А времени сколько?
Часов у нас не было. Оставалось судить только по звездам.
— Около полуночи.
