Курсант Империи - 19
Дмитрий Коровников
Ты молод, богат и беззаботен? Думаешь, мир у твоих ног? Что ж, пришло время расплаты, парень! Родина-мать призывает тебя под ружье. Забудь о девочках, тусовках и папином наследстве. Теперь твой дом казарма, а семья братья по оружию. Империя не спрашивает, она приказывает. И ей плевать, мечтал ли ты стать ее защитником или нет. Так что заткнись, бери штурмовую винтовку, натягивай броню и готовься к бесславной гибели на очередной забытой Богом планете, в окружении таких же недоносков, как ты.
P.S. И помни: твоя жизнь теперь принадлежит Российской Империи. И сдохнуть за нее не самый худший из имеющихся вариантов. Такие дела, курсант Васильков...
Дмитрий Коровников
Курсант Империи - 19
Глава 1
Механическая ладонь сомкнулась на моём левом запястье раньше, чем я успел опустить руку.
Держал полковник аккуратно. Этой рукой он умел всё: расписываться, застёгивать верхнюю пуговицу кителя и ломать челюсти. Сейчас он держал моё запястье так, как держат пробирку, которую нельзя уронить на палубу.
А я, между прочим, всё ещё радовался.
Радость была тёплая и совершенно ни на чём не основанная. Две сгоревшие силовые установки за минуту сделали для сорока человек больше, чем все мои планы вместе взятые. Никто никуда не улетает. Док остаётся. Кодыч остаётся. Хиля остаётся — спит под серой простынёй и даже не знает, что его довезли до переходника и развернули обратно.
Хватило этой радости на один вдох.
— Ты собирался привести их сюда, — сказал Кнутов.
Не спросил.
— Собирался.
— Три роты чипированных убийц? — Громкость он держал такую, чтобы слышал только я, и хрип от этого становился заметнее. — Ты всё просчитал до конца или бросил на середине?
— Если честно — бросил.
— Руки бы тебе...
Он не договорил, повернул моё запястье к себе, как поворачивают чужие часы, чтобы посмотреть время и не спрашивать разрешения. Голограмма развернулась ему навстречу.
— Смотри сюда, боец. Я хочу, чтобы ты видел.
Свободной рукой полковник поднёс к моему браслету свой. Две голограммы качнулись, нашли друг друга и срослись в одну — до сих пор я наблюдал это только с той стороны, где стоит начальство.
— Кнутов, Пётр Александрович. Приоритет первый. Отзыв делегированного доступа. Подразделение — пополнение тринадцатого штрафного, полный список. Подтверждаю голосом.
— Выполнено, — сказала система.
Столбик команд на моей стороне погас не сразу. Он таял сверху вниз, строчка за строчкой, и я смотрел, как из моего браслета уходят три сотни человек, которых я двое суток учил ходить строем.
— До меня дошло, когда эта штука мне отказала, — выдохнул Кнутов. — Говорит: «Недостаточный уровень прав». Мне. Я стоял посреди ангара и разглядывал собственную руку, как дурак, пока не вспомнил про тренировочный зал.
Три касания, пауза, четвёртое.
— Как ты — умник в это время смотрел мне в лицо и рассказывал про очередь команд, — продолжил он, еле сдерживаясь. — Складно рассказывал, Васильков. Я даже заслушался.
Возразить было нечем, и я не стал.
— Теперь про наказание...
Я обречённо вздохнул, понимая, что вряд ли его переживу.
— Его не будет.
Вот тут я поднял голову и улыбнулся.
— Не радуйся раньше времени. Вообрази, что мне пришлось бы написать в рапорте. Рядовой штрафного батальона свистнул у своего полковника управление тремя ротами, при этом командир этого не заметил. А второй строчкой пойдёт, кто этот допуск выдал, и там будет моя подпись. — Живая половина лица сложилась во что-то вроде усмешки. — Генерал стоит в двадцати шагах. Ему сегодня есть чем заняться, но позже такое он прочтёт с удовольствием. И будет прав. Командир, у которого из-под руки уводят добрую половину батальона, называется командиром только в ведомости на довольствие.
— Я не крал у вас управление. Просто...
— Как это назвать, решат потом и не мы с тобой. — Он одёрнул руку, наконец, меня отпустив. — Поэтому-то наказания не будет. Не потому что ты его не заслужил, а потому что мне дешевле молчать. Запомни этот день, Васильков. Тебе крупно повезло.
Сзади, у пирса, тяжело лязгнуло: роботы-техники Палыча снимали с серого борта первый кожух, и по ангару пополз запах горелой изоляции — сладковатый, тошный, ни на что не похожий.
— Дальше о доверии, — продолжал Кнутов. — Его тоже не будет. К чёрным ты больше не подходишь. Помощник у меня был один, и он кончился на этом самом месте.
— При всём уважении, господин полковник, вы не справитесь.
Сказал я это ровно, потому что нажимать тут было нельзя.
— Что?!
— Вы освоили первый десяток команд. Их там гораздо больше. — Я говорил быстро, пока он не закрылся. — У них любое придаточное — отдельная команда. Дадите две подряд — они возьмут обе и выполнят одновременно, каждый по-своему. Вам нужен рядом человек, который будет стоять и придерживать... вашу руку, когда вы...
— Придерживать руку?
Он повторил это негромко, и я по одному этому понял, что выбрал самые неудачные слова из всех возможных.
— Я не то имел в виду.
— Ты именно то и имел. — Полковник отвёл взгляд в сторону трапа, и это вышло хуже, чем если бы он наорал. — Слушай сюда, молокосос. Я командовал батальоном, когда тебя возили в коляске. Разберусь и с этими. Тут не высшая математика, тут строевая с приставкой.
— Пётр Александрович...
— Не волнуйся, боец. Без тебя разберёмся.
Я набрал воздуха, чтобы напомнить ему про покалечённых в тренировочном зале.
Но, сказать я не успел.
— Полковник Кнутов.
Генерал Ли позвал его от дальних дверей. Расстояние было приличное, голос обычный, и ангар всё равно немедленно стал на пару человек тише.
Кнутов провёл ладонью по кителю сверху вниз, будто снимал с себя весь предыдущий разговор, и пошёл к генералу. Идти следом мне никто не запрещал, и я прошёл ровно столько шагов, сколько может позволить себе человек, которому очень надо в ту же сторону.
— Из медицинского блока прислали рапорт, — сказал Ли, не дожидаясь, пока полковник встанет как положено. — Старший врач. Поступило десять человек из вашего подразделения. Серьёзные переломы, разрывы связок, у двоих раздроблены кости черепа. Пишет, что всё случилось одновременно.
— Так точно.
— Занятие вели вы?
Кнутов ответил не сразу, и пауза эта была длиной ровно в одно моё «Вы не справитесь».
— Я.
— Пойдёмте. Расскажете по дороге.
Генерал развернулся и пошёл к выходу, свита потянулась за ним, на ходу выстраиваясь в свой обычный порядок. Барятинский остался. Судя по тому, как аккуратно Ли на него при этом не посмотрел, оставили его здесь намеренно и с полным пониманием, что именно ему оставляют.
Последнее, что я разобрал, — хриплое «...третьи сутки без отдыха, господин генерал-майор, люди сырые...». Потом двери съели и это.
Аргумент, который я держал во рту две минуты, у меня отобрали и унесли. Причём унесли к единственному человеку, у которого он работал и без моей помощи.
Ангар тем временем переставал быть местом торжественной передачи и становился обычным отсеком корабля перед переходом. Техники сматывали рукава. Двое космоматросов тащили к борту крепёжную сеть, и зажимы на её углах волоклись по разметке с таким звуком, что сводило зубы. Сотрудники ИСБ в тёмной форме стояли посреди всего этого со своими планшетами и мешали, как мешают гости, которые остались после того, как убрали со стола.
А в полусотни шагов от трапа, мимо которого его так и не провели, стоял Мафусаил Семёнович Барчук.
Он ещё высоко держал подбородок. Спина по-прежнему прямая, всё как полагается человеку его ранга. Только голова у него всё время поворачивалась туда, где майор объяснялся с полковником штурмовиков, и возвращалась обратно без ответа.
Я подошёл так, чтобы оказаться у него в поле зрения, и дождался, пока он меня найдёт.
Потом я поднял руку — ту, с которой только что сняли всё полезное, и пошевелил пальчиками. Точно так, как это делал он сам несколько минут тому назад. И подмигнул.
Типа не так всё просто, гражданин начальник. Восемь часов ремонта, а то и все двенадцать. И вам, и вашим союзничкам ещё сидеть на этом корабле и ужинать тем же, чем мы.
Он оторопел. Улыбка, которая сидела на этом лице, кажется, ещё с колонии, поехала вбок и там застряла. Сцепленные руки расцепились. Он открыл рот, не придумал, что туда вставить, и первый раз за всё наше знакомство отвернулся первым.
Мелко? Мелко. Но я последние несколько часов ходил по кораблю с чувством, что меня раздели и повесили вещи сушиться, так что не надо про мелочность. Сейчас я брал всё, что давали.
— Боец, не стой на разметке, — сказали мне в спину. — Переход через двадцать минут, ангар чистим.
Я пошёл к выходу вдоль стеллажей, и за спиной у меня снова заговорил майор — вежливо и с той особой мягкостью, с которой начинают, когда собираются торговаться.
Полковник Барятинский слушал его вторую минуту и всю эту вторую минуту натягивал перчатку.
Перчатка была уже не совсем белая: палец где-то зацепил полоску смазки. Владимир Александрович разглядывал эту полоску с вниманием, которого она не заслуживала, потому что смотреть на собеседника было скучно.
— ...и вы же понимаете, полковник, что начнётся, когда моё начальство узнает, при каких обстоятельствах нас здесь задержали. Произвол, по-другому не назовёшь. Генерал не выпустил с корабля сотрудников при исполнении и сорок принятых по описи арестантов. Когда они теперь попадут на Новую Москву-3? Через неделю?
— Это вопрос или вступление?
— Это предложение. — голос майора стал почти тёплым. — Дайте нам шаттл. Всего один. До прыжка время есть, мы успеваем отойти. Генерала беспокоить не придётся: шаттлы вашего батальона, решение ваше, бумаги я оформлю здесь и сейчас.
Вот тут Барятинский на него посмотрел.
Шаттлы были действительно его. Стояли в дальнем крыле, поджав аппарели, и выглядели так, будто их там много. Только что этот же человек просил у генерала два, получил отказ, попросил один и получил второй отказ — при свидетелях и без объяснений. А теперь стоял и предлагал оформить бумаги.
Картинка сложилась быстро и без усилия. Шаттл уходит. Эскадра прыгает. Через четверть часа генералу докладывают, что машины не хватает, и генерал задаёт ровно один вопрос. Не «почему». А «кто».
Владимир Александрович за свою жизнь по-настоящему боялся одного человека, и этот человек только что вышел в дальние двери, не повышая голоса и не обернувшись. В бригаде уже были старшие офицеры, которые решали сами, а потом заново поднимались по лестнице чуть ли не с рядовых, и самое обидное в тех историях было то, что генерал не говорил при этом ничего обидного.
Остальные страшные люди Российской Империи жили где-то в сводках. Какой-то Яков Андреевич Жулебин, директор ведомства, фамилия из газетной строки. Барятинский ни разу его не видел, никогда не бывал в его кабинете и потому бояться его не умел. Страх требует личного знакомства.
— Нет, — бросил он.
— Полковник...
— Я же сказал нет, майор. Как, кстати, ваша фамилия?
— Копейкин.
