А вдоль стены, на перевёрнутых ящиках, сидели полтора десятка человек в оранжевых робах и спокойно смотрели, как идёт работа.
Один из техников пробежал мимо них и косо стрельнул глазами — быстро, снизу вверх, как проверяют погоду перед выходом.
— Ребята, где Палыч? — спросил я.
— Увели, — отозвался самый крупный из сидящих, не вставая. — Док увёл. У человека флюс с кулак, а он терпит. Док сказал: или в медблок, или я тебе его здесь вскрою шилом. Палыч подумал и пошёл.
— А здесь что происходит?
— Производство, — сказал он с достоинством человека, который к нему отношения не имеет.
Картина собралась быстро. Стоило Палычу уйти, как наши зэки-союзники с богатой криминальной биографией огляделись, оценили обстановку и обнаружили вокруг себя коллектив, который работает, так скажем, с прохладцей. Для людей с такой биографией это не беспорядок, а вакансия.
— Вы что их били? — уточнил я.
— Обижаешь, начальник. Просто объяснили, что работа исправляет.
— Словами, надеюсь?
— Словами и авторитетом.
Техник со шлангом пробежал обратно и на всякий случай ускорился. Судя по тому, как он ускорился, авторитет за своими новыми сослуживцами он уже признал.
— Значит, так, — сказал я. — Никого не обижать. Вести себя прилично. Запомните, вы — технические команды тринадцатого штрафного. Приданы в усиление. Форму выдадут позже.
— На нас робы арестантские!
— А робы — это спецодежда. Яркая. Чтобы не задело подъёмником.
Сидящие переглянулись. Версия им понравилась больше, чем предыдущие версии их биографий.
И тут они заметили за моей спиной Барятинского.
Заметили не полковника — полковника в нём угадать было уже трудно. Они заметили наручники. Восемь человек опознали браслеты с теплотой, с какой узнают земляка в чужом городе.
— Кодыч! — позвал крупный.
Из-под открытой панели ближайшего шаттла показалась голова.
Кодыч был единственным из моей гоп команды, кто работал, и единственным, кому это нравилось. В руках у него был жгут цветных жил, в зубах — изолятор, а на лице — выражение человека, которого оторвали от единственного в жизни приятного занятия.
— Чего?
— Браслеты сними, — улыбнулся я и показал руки.
Кодыч вынул изолятор изо рта, подошёл и обошёл нас по кругу, присев у замков.
— Стандартная модель, — сказал он с той печалью, с какой мастера говорят о чужой халтуре.
— Откроешь?
— Обижаете, Александр Иванович.
В руках у него появилась та самая самодельная отмычка, которая всем нам так сильно помогла в «Полярной Сове». Он приставил её к замку, что-то три раза скребнул — и браслеты разошлись с тем же сытым щелчком, с каким сошлись.
Руки разъехались в стороны сами, как чужие.
— Следующий.
Барятинский не пошевелился.
Он изучал людей перед собой, вымытый пол, разложенный по номерам инструмент и отмычку в руке человека, который, похоже, ещё сегодня утром сидел в карцере.
— Рядовой Васильков.
— Я.
— Этот человек сейчас снимет магнитные наручники с командира штурмового батальона в присутствии свидетелей.
— Господин полковник, — сказал я, — вы предпочитаете явиться на гауптвахту в браслетах или без?
Он вздохнул и поднял руки.
Кодыч работал с ним на пару секунд дольше — не из-за замка, а потому что работал более аккуратно. Когда щёлкнуло, он поймал браслеты, чтобы не упали на пол, и протянул их владельцу двумя руками, как подают шапку в гардеробе.
— Ваше, господин полковник.
Барятинский взял.
— Благодарю.
Он сказал это тем самым голосом, каким благодарят равных, и все зэки на ящиках сразу стали сидеть прямее. Я подозреваю, что он сделал это нарочно, и если так, то это был лучший манёвр за его сегодняшний вечер.
— Инструмент верните на место, — добавил он Кодычу.
— У меня всё на месте, — обиделся Кодыч и ушёл обратно под панель.
Таким образом из технического отсека мы вышли уже налегке.
Это, кстати, отдельное чувство. Когда с тебя снимают наручники, первые шаги идёшь неправильно: руки болтаются слишком широко, и тело почему-то уверено, что что-то забыл.
Барятинский шёл рядом и молчал, но молчал уже иначе — не каменно, а задумчиво.
— Ваши люди за час навели в технической службе порядок, — сказал он наконец. — Мой зампотех не справился за полгода.
— У них иная мотивация.
— Какая?
— Им не нравится, когда вокруг беспорядок. Они от этого нервничают.
Он подумал над этим шагов десять.
— Слава Богу у меня в батальоне таких нет, — подытожил он.
Конец палубы сузился в короткий коридор, и в самом его торце я снова увидел блок гауптвахты — серая плита с одной дверью и столиком дежурного, вся архитектурная мысль которой сводится к тому, что отсюда не видно ничего хорошего.
У столика стояли семеро. Все знакомые.
Четверо были знакомы и Барятинскому. Они ещё не отдышались, и это было слышно с двадцати метров.
— ...три раза прошли, — торопливо говорил старший конвоя. — Сверху донизу. Ни в одном отсеке.
— А в технических? — спросил старший смены, человек с видом крайне терпеливым.
— Куда они убежали — смотрели.
— А в остальных?
— Там тридцать километров коридоров и сотни люков.
— Значит, в остальных не смотрели?
— Мы смотрели там, где человек пройдёт.
— А они, выходит, прошли там, где не пройдёт.
Старший конвоя произнёс что-то короткое. Дежурный за столиком вёл запись и старался не улыбаться, отчего лицо у него было как у человека, сдерживающего чих.
— Докладывать генералу будете вы, — сказал старший сме
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/dmitriy-nikolaevich-korovnikov/kursant-imperii-18-74268004/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
