За собой я знаю один недостаток. В минуту, когда все молчат, во мне просыпается желание помочь.
— Господин генерал, если надо — мы уплотнимся. Опыт есть.
Кто-то из наших хрюкнул. Кто-то из полиции кашлянул в кулак. Ли посмотрел на меня без всякого интереса.
— Ваш опыт учтён, рядовой. В размещении вы больше не участвуете.
Четыре шага Барятинский прошёл так, что я их не увидел.
Воротник рванулся, мир качнулся вбок. Хватка у полковника была крепкая и совершенно не аристократическая. Вблизи я разглядел, что у него дрожит верхняя губа.
— Щенок.
Отвечать было нечем. Я не отвёл глаз — единственная роскошь, доступная рядовому в такой позиции.
Нас растащили.
Полиция сработала быстро и без нежностей: трое на полковника, двое на меня, и всех пятерых, по-моему, не волновали ни звания, ни фамилии. Меня оттащили к переборке. Барятинского оттеснили в другую сторону, он рванулся ещё раз, уже больше для порядка. Папа шагнул было следом, но Кнутов, не оборачиваясь, поднял механическую руку, и старший сержант остановился так, будто налетел на трос.
В коридоре сделалось очень тихо. Даже носилки перестали парить в воздухе и замерли.
— Магнитные наручники, — приказал Ли. — На обоих.
Старший наряда кивнул. Браслеты легли на запястья с коротким сытым щелчком. Такие же щёлкнули в трёх шагах от меня. Именно это, судя по взгляду полковника, оскорбляло его сильнее всего.
Ли повернулся к наряду.
— Обоих в карцер.
Глава 2
Коридор средней палубы оказался длиннее, чем мне помнилось, и куда населённее.
Шли мы рядком: двое впереди, двое сзади, мы с полковником посередине, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Старший конвоя держался справа и чуть впереди, и спина у него была как у человека, которому доверили везти нечто ценное и слегка взрывоопасное.
Руки нам сковали спереди, и у этого обнаружились свои достоинства. Можно поправить воротник, потереть переносицу, вообще изобразить, будто идёшь по делам и просто держишь кисти немного странно. Полковник Барятинский ничем таким не пользовался. Он нёс сцепленные руки перед собой ровно, на одной высоте, как несут поднос, который нельзя ставить.
Первые встречные попались нам шагов через пятьдесят.
Двое техников в рабочем, с инструментальными сумками — обычная смена, которая куда-то шла и никуда не спешила. Они посторонились. Потом один посмотрел на нашу процессию второй раз, уже как следует, и я увидел, как у человека меняется лицо: сначала привычное уважение к полковничьим погонам, потом сомнение, потом короткая яркая радость, которую он торопливо убрал куда-то за щёку.
— Извиняюсь, — сказал он в пространство.
Никто ни у кого не просил прощения. Это было слово вместо смеха.
Дальше пошло гуще. Средняя палуба на «слоне» устроена так, что вдоль неё нанизаны жилые блоки, и в час после ужина двери у них открыты, и в каждом проёме кто-нибудь да стоит. Мы шли, а по обеим сторонам включалось одно и то же: движение, поворот головы, пауза. Пауза была самой громкой частью.
Штурмовики первого батальона узнавали своего командира раньше, чем успевали разглядеть браслеты на его запястьях, и это было хуже всего. Сначала спина сама выпрямлялась, подбородок шёл вверх, а потом человек видел металл, и всё выученное движение обрывалось на середине, как песня, у которой кончилась запись. Некоторые всё-таки козыряли. Это выходило ещё страннее.
— Господин полковник, — усмехнулся я, — а вы обратили внимание, что нас ведут по самому длинному маршруту?
Барятинский не ответил.
— Через жилые блоки. Мимо всех кубриков. Кто-то в этом конвое учился составлять экскурсии.
Барятинский снова не ответил.
Я, признаться, рассчитывал на другое. В моём представлении путь до карцера должен был состоять из его обещаний припомнить мне сегодняшний погром, моих уточняющих вопросов и общего повышения тона. Я даже заготовил пару фраз про родословную — они у меня остались с прошлого раза, неиспользованные и вполне свежие.
Вместо этого рядом шёл человек, который смотрел строго вперёд и молчал.
Я посмотрел на него внимательнее, чем позволяли приличия.
Он был весь красный. Не пятнами, как краснеют от злости, а ровно, всей шеей и скулами, и краснота эта не проходила от коридора к коридору, а держалась, как температура. Челюсть у него стояла так, что было слышно, как он ею работает. И глаза Барятинский держал на уровне переборки — чуть выше человеческого роста, ровно на той высоте, где никого не бывает.
Вот тут я сообразил.
Он краснел не из-за меня. Я в его сегодняшнем списке бедствий занимал строчку, конечно, но далеко не первую. Полковник краснел из-за того солдата в третьем проёме, который начал козырять и не докозырял. Из-за космоморяка, сказавшего «извиняюсь». Из-за двоих в конце коридора, которые не отвернулись, а наоборот, подошли ближе к двери, чтобы посмотреть получше и потом рассказать.
Я вырос в доме, где к фамилии относились как к предмету обстановки: она есть, её протирают, на неё не садятся. Барятинский, судя по всему, вырос в доме, где фамилию носили на себе. Разница между нами была не в происхождении, а в том, что мне мою фамилию много раз объясняли шёпотом за спиной, а ему свою — никогда. И теперь его вели по кораблю, где всё держится на том, что командир — это человек, которому не задают вопросов, и каждый встречный получал бесплатное доказательство обратного.
Злость у меня прошла. Я честно попытался её удержать — у меня были на неё все права, включая свежие следы от его пальцев на воротнике, — но она вытекла, как вода из ладоней.
Остался неудобный факт: мне было его жалко.
— Господин полковник.
Молчание.
— Ладно, я не буду больше про экскурсию.
Молчание. Но подбородок дрогнул. Совсем чуть-чуть, на градус.
Коридор жилых блоков заканчивался. Я знал этот участок: сейчас будет короткий переход, потом двери грузового шлюза, а потом холл перед эскалаторами на нижнюю палубу. Холл — это место, где всегда стоят человек двадцать и где никто никуда не идёт быстро, потому что все ждут своей очереди на ленту.
А за холлом — эскалаторы, нижняя палуба и карцер. Тот самый, где я лично оставил Барчука с его молодцами и где мне теперь предстояло возобновить знакомство при обстоятельствах, значительно менее выгодных.
Я прибавил полшага и поравнялся со старшим конвоя.
— Разрешите обратиться.
— Не разрешаю.
— Тогда просто скажу.
Старший был из тех военных полицейских, которых, по-моему, отбирают по одному признаку: способности смотреть на человека в форме как на неудобную посылку. Лицо чистое, движения экономные. За сегодняшний вечер он не получил ни одного синяка и явно считал это профессиональным достижением.
— Снимите наручники, — сказал я.
Он не сбился с шага.
— Подумайте сами. Мы на корабле. Бежать нам некуда, разве что через шлюз в космос, а там холодно и нет атмосферы. Вас четверо, нас двое, и один из нас, — я кивнул на себя, — весь вечер получал по голове и в форме, прямо скажем, не блестящей. Вам поручили довести задержанных до карцера. Мы и так дойдём. Даю слово, драться не будем.
— Слово рядового.
— Слово дворянина. Если вам так удобнее считать.
Он наконец повернул голову. Не ко мне — назад, на полковника.
И посмотрел.
Я видел этот взгляд в разных исполнениях, но у старшего конвоя он получился чище всех: неторопливый осмотр сверху вниз, с задержкой на разорванном по шву кителе, потом на браслетах, потом обратно на лицо.
Потом он усмехнулся.
Одним углом рта, коротко, и сразу убрал. Но убрал недостаточно быстро, и я это увидел, и — что было хуже — Барятинский тоже.
— Не положено, — сказал старший.
— Понимаю, что не положено. Я спрашиваю, возможно ли.
— Приказ генерала. Наручники на обоих. — Он выдержал паузу, и в паузе этой было куда больше содержания, чем в словах. — Заслужили.
— Ладно я, — отмахнулся я двумя скованными руками. — Мне и спорить не о чем: штрафнику браслеты даже к лицу. Но посмотрите на господина полковника. На нём же лица нет.
Это была ошибка.
Я понял её ровно в тот момент, когда договорил, потому что рядом со мной что-то произошло — не движение, а наоборот, отсутствие движения, окончательное и полное. Барятинский перестал даже моргать. Он шёл, глядя в свою точку над переборкой, и лицо у него сделалось такое ровное, что по нему можно было выставлять горизонт.
Самое унизительное, что можно сделать с гордым человеком, — это пожалеть его вслух при посторонних. Я это правило знал твёрдо и всё равно нарушил.
Хотя, если совсем честно, знал я и другое: он всё понял. Не про наручники — про то, что я понял. Рядовой штрафного батальона, этот щенок, разглядел, почему командир первого штурмового молчит третий коридор подряд, и полез договариваться с конвоем. Оценить такое Барятинскому мешали примерно всё: гордость, вечер, вывернутая шея его репутации и лично я.
Поэтому он выбрал каменное лицо. Единственный доступный вариант, и, надо отдать должное, исполненный безупречно.
— Идите спокойно, рядовой, — сказал старший конвоя. — В смысле, идите ровно.
Мы прошли ещё десяток шагов.
Впереди коридор расширялся, свет становился ярче, и оттуда уже доносился тот особенный ровный гул, который бывает только там, где много людей стоят и негромко разговаривают ни о чём. До холла оставалось метров сорок.
Справа потянулась стена смежного технического коридора. Двери в нём оказались открытыми: там кто-то работал днём и не удосужился закрыть за собой, потому что на большом корабле всегда найдётся кто-то, кто не удосужился.
Я посчитал шаги до проёма. Получилось шесть.
Потом я посчитал, что мне за это будет, и получилось прилично.
Потом я вспомнил усмешку старшего конвоя.
— Господин полковник, — сказал я негромко, — держитесь меня.
— Что?
Первое слово за всё время путешествия. Он даже повернул голову.
В это время я уже бил заднего левого ногой под колено.
Драться в наручниках неудобно, а ногой — очень даже. Полицейский сел, коротко и удивлённо. Я развернулся всем корпусом и толкнул второго обеими скованными руками в грудь — не сильно, но он стоял неудачно, а палуба на «слонах» гладкая, — и он поехал спиной в переборку.
Старший конвоя только обернулся. Я же уже сгрёб Барятинского за китель — тот самый, разорванный, и это оказалось единственным, за что его вообще можно было ухватить.
Втолкнуть взрослого мужчину в дверной проём, когда у тебя связаны руки, а он тяжелее тебя, невозможно. Я это знал. Поэтому я не толкал, а падал — вперёд и вбок, всем весом, держась за его китель, как за поручень. Мы влетели в проём вместе, довольно позорно, и я по дороге приложился плечом о косяк.
Ладонью, обеими сразу, я ударил по кнопке закрытия.
Пневматика на «Элефантах» работает медленно, солидно и абсолютно неотвратимо. Створка пошла из паза с тем неторопливым шипением, с каким выдыхает человек, которому надоело. В сужающуюся щель я увидел старшего конвоя — он бежал, вытянув руку, и лицо у него было уже не такое спокойное.
Створка встала в гнездо. Щёлкнуло.
— Вы с ума сошли, — воскликнул Барятинский.
Он стоял посреди технического коридора, растрёпанный, красный уже по-другому, и наконец-то смотрел прямо на меня.
— Возможно.
— Вы понимаете, что вы сделали?
— Пока нет. Дайте руку.
— Что?
— Скорее!
Я взял его за левое запястье.
Он дёрнулся — рефлекторно, как дёргается человек, которого трогает тот, кому не положено. Но, я держал крепко. Объяснять было некогда, а если бы я начал объяснять, он бы начал возражать, а возражать он умел долго.
Считывающее устройство замка сидело на переборке слева, на уровне груди: серый квадрат с матовым окном. Я приложил к нему его запястье — то, на котором под браслетом наручника сидел его собственный, офицерский.
Окно моргнуло зелёным.
На табло развернулся список. Длинный. Идентификатор командира штурмового батальона открывает на большом десантном корабле практически всё, и в этом списке было столько строк, что глаза разбежались бы, будь у меня время на роскошь.
Времени не было. Я нашёл нужную строку второй сверху и ткнул.
