Первые встречные попались нам шагов через пятьдесят.
Двое техников в рабочем, с инструментальными сумками — обычная смена, которая куда-то шла и никуда не спешила. Они посторонились. Потом один посмотрел на нашу процессию второй раз, уже как следует, и я увидел, как у человека меняется лицо: сначала привычное уважение к полковничьим погонам, потом сомнение, потом короткая яркая радость, которую он торопливо убрал куда-то за щёку.
— Извиняюсь, — сказал он в пространство.
Никто ни у кого не просил прощения. Это было слово вместо смеха.
Дальше пошло гуще. Средняя палуба на «слоне» устроена так, что вдоль неё нанизаны жилые блоки, и в час после ужина двери у них открыты, и в каждом проёме кто-нибудь да стоит. Мы шли, а по обеим сторонам включалось одно и то же: движение, поворот головы, пауза. Пауза была самой громкой частью.
Штурмовики первого батальона узнавали своего командира раньше, чем успевали разглядеть браслеты на его запястьях, и это было хуже всего. Сначала спина сама выпрямлялась, подбородок шёл вверх, а потом человек видел металл, и всё выученное движение обрывалось на середине, как песня, у которой кончилась запись. Некоторые всё-таки козыряли. Это выходило ещё страннее.
— Господин полковник, — усмехнулся я, — а вы обратили внимание, что нас ведут по самому длинному маршруту?
Барятинский не ответил.
— Через жилые блоки. Мимо всех кубриков. Кто-то в этом конвое учился составлять экскурсии.
Барятинский снова не ответил.
Я, признаться, рассчитывал на другое. В моём представлении путь до карцера должен был состоять из его обещаний припомнить мне сегодняшний погром, моих уточняющих вопросов и общего повышения тона. Я даже заготовил пару фраз про родословную — они у меня остались с прошлого раза, неиспользованные и вполне свежие.
Вместо этого рядом шёл человек, который смотрел строго вперёд и молчал.
Я посмотрел на него внимательнее, чем позволяли приличия.
Он был весь красный. Не пятнами, как краснеют от злости, а ровно, всей шеей и скулами, и краснота эта не проходила от коридора к коридору, а держалась, как температура. Челюсть у него стояла так, что было слышно, как он ею работает. И глаза Барятинский держал на уровне переборки — чуть выше человеческого роста, ровно на той высоте, где никого не бывает.
Вот тут я сообразил.
Он краснел не из-за меня. Я в его сегодняшнем списке бедствий занимал строчку, конечно, но далеко не первую. Полковник краснел из-за того солдата в третьем проёме, который начал козырять и не докозырял. Из-за космоморяка, сказавшего «извиняюсь». Из-за двоих в конце коридора, которые не отвернулись, а наоборот, подошли ближе к двери, чтобы посмотреть получше и потом рассказать.
Я вырос в доме, где к фамилии относились как к предмету обстановки: она есть, её протирают, на неё не садятся. Барятинский, судя по всему, вырос в доме, где фамилию носили на себе. Разница между нами была не в происхождении, а в том, что мне мою фамилию много раз объясняли шёпотом за спиной, а ему свою — никогда. И теперь его вели по кораблю, где всё держится на том, что командир — это человек, которому не задают вопросов, и каждый встречный получал бесплатное доказательство обратного.
Злость у меня прошла. Я честно попытался её удержать — у меня были на неё все права, включая свежие следы от его пальцев на воротнике, — но она вытекла, как вода из ладоней.
Остался неудобный факт: мне было его жалко.
— Господин полковник.
Молчание.
— Ладно, я не буду больше про экскурсию.
Молчание. Но подбородок дрогнул. Совсем чуть-чуть, на градус.
Коридор жилых блоков заканчивался. Я знал этот участок: сейчас будет короткий переход, потом двери грузового шлюза, а потом холл перед эскалаторами на нижнюю палубу. Холл — это место, где всегда стоят человек двадцать и где никто никуда не идёт быстро, потому что все ждут своей очереди на ленту.
А за холлом — эскалаторы, нижняя палуба и карцер. Тот самый, где я лично оставил Барчука с его молодцами и где мне теперь предстояло возобновить знакомство при обстоятельствах, значительно менее выгодных.
Я прибавил полшага и поравнялся со старшим конвоя.
— Разрешите обратиться.
— Не разрешаю.
— Тогда просто скажу.
Старший был из тех военных полицейских, которых, по-моему, отбирают по одному признаку: способности смотреть на человека в форме как на неудобную посылку. Лицо чистое, движения экономные. За сегодняшний вечер он не получил ни одного синяка и явно считал это профессиональным достижением.
— Снимите наручники, — сказал я.
Он не сбился с шага.
— Подумайте сами. Мы на корабле. Бежать нам некуда, разве что через шлюз в космос, а там холодно и нет атмосферы. Вас четверо, нас двое, и один из нас, — я кивнул на себя, — весь вечер получал по голове и в форме, прямо скажем, не блестящей. Вам поручили довести задержанных до карцера. Мы и так дойдём. Даю слово, драться не будем.
— Слово рядового.
— Слово дворянина. Если вам так удобнее считать.
Он наконец повернул голову. Не ко мне — назад, на полковника.
И посмотрел.
Я видел этот взгляд в разных исполнениях, но у старшего конвоя он получился чище всех: неторопливый осмотр сверху вниз, с задержкой на разорванном по шву кителе, потом на браслетах, потом обратно на лицо.
Потом он усмехнулся.
Одним углом рта, коротко, и сразу убрал. Но убрал недостаточно быстро, и я это увидел, и — что было хуже — Барятинский тоже.
— Не положено, — сказал старший.
— Понимаю, что не положено. Я спрашиваю, возможно ли.
— Приказ генерала. Наручники на обоих. — Он выдержал паузу, и в паузе этой было куда больше содержания, чем в словах. — Заслужили.
— Ладно я, — отмахнулся я двумя скованными руками. — Мне и спорить не о чем: штрафнику браслеты даже к лицу. Но посмотрите на господина полковника. На нём же лица нет.
Это была ошибка.
Я понял её ровно в тот момент, когда договорил, потому что рядом со мной что-то произошло — не движение, а наоборот, отсутствие движения, окончательное и полное. Барятинский перестал даже моргать. Он шёл, глядя в свою точку над переборкой, и лицо у него сделалось такое ровное, что по нему можно было выставлять горизонт.
Самое унизительное, что можно сделать с гордым человеком, — это пожалеть его вслух при посторонних. Я это правило знал твёрдо и всё равно нарушил.
Хотя, если совсем честно, знал я и другое: он всё понял. Не про наручники — про то, что я понял. Рядовой штрафного батальона, этот щенок, разглядел, почему командир первого штурмового молчит третий коридор подряд, и полез договариваться с конвоем. Оценить такое Барятинскому мешали примерно всё: гордость, вечер, вывернутая шея его репутации и лично я.
Поэтому он выбрал каменное лицо. Единственный доступный вариант, и, надо отдать должное, исполненный безупречно.
— Идите спокойно, рядовой, — сказал старший конвоя. — В смысле, идите ровно.
Мы прошли ещё десяток шагов.
Впереди коридор расширялся, свет становился ярче, и оттуда уже доносился тот особенный ровный гул, который бывает только там, где много людей стоят и негромко разговаривают ни о чём. До холла оставалось метров сорок.
Справа потянулась стена смежного технического коридора. Двери в нём оказались открытыми: там кто-то работал днём и не удосужился закрыть за собой, потому что на большом корабле всегда найдётся кто-то, кто не удосужился.
Я посчитал шаги до проёма. Получилось шесть.
Потом я посчитал, что мне за это будет, и получилось прилично.
Потом я вспомнил усмешку старшего конвоя.
— Господин полковник, — сказал я негромко, — держитесь меня.
— Что?
Первое слово за всё время путешествия. Он даже повернул голову.
В это время я уже бил заднего левого ногой под колено.
Драться в наручниках неудобно, а ногой — очень даже. Полицейский сел, коротко и удивлённо. Я развернулся всем корпусом и толкнул второго обеими скованными руками в грудь — не сильно, но он стоял неудачно, а палуба на «слонах» гладкая, — и он поехал спиной в переборку.
Старший конвоя только обернулся. Я же уже сгрёб Барятинского за китель — тот самый, разорванный, и это оказалось единственным, за что его вообще можно было ухватить.
Втолкнуть взрослого мужчину в дверной проём, когда у тебя связаны руки, а он тяжелее тебя, невозможно. Я это знал. Поэтому я не толкал, а падал — вперёд и вбок, всем весом, держась за его китель, как за поручень. Мы влетели в проём вместе, довольно позорно, и я по дороге приложился плечом о косяк.
Ладонью, обеими сразу, я ударил по кнопке закрытия.
Пневматика на «Элефантах» работает медленно, солидно и абсолютно неотвратимо. Створка пошла из паза с тем неторопливым шипением, с каким выдыхает человек, которому надоело. В сужающуюся щель я увидел старшего конвоя — он бежал, вытянув руку, и лицо у него было уже не такое спокойное.
Створка встала в гнездо. Щёлкнуло.
— Вы с ума сошли, — воскликнул Барятинский.
Он стоял посреди технического коридора, растрёпанный, красный уже по-другому, и наконец-то смотрел прямо на меня.
— Возможно.
— Вы понимаете, что вы сделали?
— Пока нет. Дайте руку.
— Что?
— Скорее!
Я взял его за левое запястье.
Он дёрнулся — рефлекторно, как дёргается человек, которого трогает тот, кому не положено. Но, я держал крепко. Объяснять было некогда, а если бы я начал объяснять, он бы начал возражать, а возражать он умел долго.
Считывающее устройство замка сидело на переборке слева, на уровне груди: серый квадрат с матовым окном. Я приложил к нему его запястье — то, на котором под браслетом наручника сидел его собственный, офицерский.
Окно моргнуло зелёным.
На табло развернулся список. Длинный. Идентификатор командира штурмового батальона открывает на большом десантном корабле практически всё, и в этом списке было столько строк, что глаза разбежались бы, будь у меня время на роскошь.
Времени не было. Я нашёл нужную строку второй сверху и ткнул.
«БЛОКИРОВКА».
Табло стало красным. Замок внутри переборки сказал что-то короткое и окончательное.
С той стороны немедленно ударили. Раз, другой — не кулаком, чем-то твёрдым. Потом заработала кнопка: створка коротко дёрнулась в пазу и встала обратно. Ещё раз. Ещё.
— Открывай!
— Заблокировано!
— Как заблокировано?
— Вот так заблокировано!
Пауза. Потом голос старшего конвоя, уже громче и в другую сторону:
— Господа офицеры! Вы — в холле! Сюда, быстро! Нужен допуск!
Барятинский смотрел на своё запястье. Потом на табло. Потом на меня.
Я видел, как в человеке одновременно работают три мысли и все три ему не нравятся.
— Вы использовали мой браслет, — сказал он.
— Использовал.
— Чтобы сбежать?!
— Вы поразительно догадливы, господин полковник.
Из холла, судя по звуку, уже кто-то отозвался. Офицеры на этом корабле встречаются на каждом шагу, и хотя бы у одного из них допуск на техническую палубу найдётся — вопрос был не в том, найдётся ли, а в том, сколько шагов ему до нас идти.
Я прикинул. Вышло мало.
Технический коридор уходил вправо и вниз, узкий, в кабель-каналах, освещённый через один плафон, и заканчивался поворотом, за которым не было видно ничего.
Я толкнул Барятинского плечом.
— Бежим.
Глава 3
