Он, конечно же, не побежал.
— Ни за что, — сказал Барятинский.
За створкой снова ударили, уже втроём и не синхронно.
— Может обсудим это по дороге?
— Это вообще не обсуждается. Нас поймают. На корабле негде деться, вы сами это только что объясняли конвою. — Он поднял скованные руки и посмотрел на них так, будто видел впервые. — И главное. Мне приказано прибыть на гауптвахту. Лично. Генералом.
— И прибудете.
— Я бегу в противоположную сторону.
— Пока не бежите. В этом и проблема.
Его взгляд говорил всё, что думают о человеке, предлагающем выпить из лужи.
— Слушайте, господин полковник. Вам приказали прибыть на гауптвахту. Всё. Больше в приказе ничего не было: ни маршрута, ни времени, ни способа доставки. Мы придём туда своими ногами и сами себя сдадим в руки правосудия. Только без этого. — Я пошевелил запястьями. — И не через холл.
Створка дёрнулась в пазу и встала обратно. Кто-то с той стороны произнёс слово, которого нет ни в одном уставе.
— Сколько человек увидят меня в браслетах там? — спросил я, кивая на дверь, коридоры и холл за нею. — Плюс те, кто подойдёт на шум.
— А если мы дойдём сами?
— Практически ни одного.
Он помолчал ровно столько, сколько нужно офицеру, чтобы найти в сомнительном плане уставное обоснование.
— Это не побег, — сказал он наконец. — Это самостоятельное следование к месту отбывания.
— Потрясающе. Можно, я потом воспользуюсь вашей формулировкой?
Он развернулся к повороту.
— Куда?
Лестница нашлась за вторым коленом — узкая, крутая, с перилами толщиной в два пальца, из тех, по которым ходят только с инструментом и только когда что-то сломалось.
Спускаться по такой со скованными руками можно двумя способами. Первый: боком, цепляясь за перила обеими сразу, приставным шагом, как бабушка на льду. Второй: быстро. Я выбрал второй и на четвёртой ступеньке понял, что правильный ответ — первый.
Меня поймали за ворот.
— Смотрите под ноги, рядовой, — сказал Барятинский сверху. — Второй раз беру вас за шиворот. Начинает нравиться.
— В первый раз у вас были другие намерения.
— Они не изменились.
Дальше мы шли боком оба.
Нижняя палуба встретила нас температурой. Здесь было градусов на восемь теплее и пахло не кораблём, а машиной: горячей изоляцией, смазкой и той особенной пылью, которая копится только там, куда не водят проверяющих. Проходы здесь не шли, а протискивались между магистралями, и на каждом втором метре что-нибудь торчало на уровне лба.
Первым в это вложился я. Вторым — Барятинский, гораздо громче.
— Что это?
— Кронштейн кабель-канала.
— Зачем он здесь?
— Затем, чтобы здесь не ходили полковники.
Он произнёс ещё одно слово не из устава, и я отметил, что вечер расширяет моё представление об аристократическом воспитании.
На третьем пересечении пришлось лезть под трубу, проложенную вопреки всякому чертежу. Под трубой стояла лужа — чёрная, густая и абсолютно неизбежная.
Я прополз первым, потому что так было справедливее.
— Чисто? — спросили сзади.
— Абсолютно.
Он полез и через три секунды вышел с другой стороны человеком, которого больше нельзя было опознать по верхней половине. Китель приобрёл по всей груди широкую масляную полосу, а щека — отпечаток чего-то ребристого.
Он посмотрел на себя.
Я приготовился.
— Хорошо, — вздохнул Барятинский.
— Что хорошо?
— Теперь меня точно никто не узнает.
Я чуть не сел в ту же лужу.
Дважды мы упирались в тупики, потому что технические коридоры проектируют не для того, чтобы по ним куда-то приходить. Они ведут к оборудованию, и если оборудование кончилось, кончается и коридор. В первый раз мы вернулись молча. Во второй Барятинский сказал, что при таком темпе мы явимся на гауптвахту к утру, а конвой к тому времени успеют расстрелять.
Потом коридор вообще опустился до полутора метров, и мы шли согнувшись, как двое грабителей, которые уже поняли, что грабить тут нечего, но гордость не позволяет разогнуться.
Люк мы нашли по звуку. Сквозь переборку шло гудение преобразователей и где-то била клёпка. Я отжал защёлку локтем, крышка отошла, и в лицо ударило холодом и светом.
Ангарная палуба устроена так, что человек, попавший туда впервые, какое-то время молчит. Потолка там нет — есть свод, уходящий вверх на три яруса, в рёбрах, в крановых рельсах и в прожекторах, которые горят все сразу и отменяют тени. На размеченном жёлтым полу рядами стоят шаттлы — тупорылые, широкие, с откинутыми аппарелями, похожие на стадо, которое привели на водопой и забыли увести. Звук там живёт отдельной жизнью: сказанное вполголоса возвращается к тебе через секунду сверху, чужим голосом и чуть глупее.
А между вторым и третьим рядом, на свободном поле, замерли три сотни человек.
Шеренгами. По четыре. Ровно там, куда их отправила строка в планшете, который у меня уже отобрали.
Стояли они хорошо. Мне даже стало немного страшно.
— Это сюда они неслись как на водопой? — медленно спросил Барятинский, выбираясь из люка.
— Начальная точка маршрута. Приказа об отмене никто не давал.
— И они всё время так и стоят?
— Точно.
Кнутова на палубе к счастью не было. Это меня и обрадовало, и насторожило: значит, его где-то держат, а всё, что держит Кнутова, рано или поздно приходит сюда вместе с ним.
Мы пошли вдоль строя, потом побежали.
— Здорово, парни! — крикнул я на бегу.
Триста человек не шевельнулись.
— Хорошо стоите! Красиво!
Триста человек не шевельнулись ещё раз, но как-то выразительнее.
— Они вас видят? — крикнул сзади Барятинский.
— Видят.
— Эти... живые вообще?
— Самые, что ни на есть. — усмехнулся я, оборачиваясь на бегу. — Ваши люди это почувствовали своими рёбрами.
Барятинский бежал за мной, и по его дыханию я слышал, что он собирается спросить ещё.
— Куда мы?
— Снимать наручники.
— Где?
— У техников.
— У техников нет ключей от магнитных браслетов.
— У этих есть.
Расположение технической службы занимало смежное помещение с ангаром сразу за крайним шаттлом: верстаки, стеллажи, два подъёмника и бесконечные ящики, которые всегда стоят не там, где нужно.
На этот раз ящики стояли на своих местах.
А ещё там стояли стеллажи с разложенным по номерам инструментом, чего на моей памяти не случалось ни в одной мастерской Галактики.
Техники работали.
Они не просто работали — они перемещались бегом. Один тащил шланг, двое выводили подъёмник к двигательному отсеку, ещё один протирал пол. Пол! На ангарной палубе!
А вдоль стены, на перевёрнутых ящиках, сидели полтора десятка человек в оранжевых робах и спокойно смотрели, как идёт работа.
Один из техников пробежал мимо них и косо стрельнул глазами — быстро, снизу вверх, как проверяют погоду перед выходом.
— Ребята, где Палыч? — спросил я.
— Увели, — отозвался самый крупный из сидящих, не вставая. — Док увёл. У человека флюс с кулак, а он терпит. Док сказал: или в медблок, или я тебе его здесь вскрою шилом. Палыч подумал и пошёл.
— А здесь что происходит?
— Производство, — сказал он с достоинством человека, который к нему отношения не имеет.
Картина собралась быстро. Стоило Палычу уйти, как наши зэки-союзники с богатой криминальной биографией огляделись, оценили обстановку и обнаружили вокруг себя коллектив, который работает, так скажем, с прохладцей. Для людей с такой биографией это не беспорядок, а вакансия.
— Вы что их били? — уточнил я.
— Обижаешь, начальник. Просто объяснили, что работа исправляет.
— Словами, надеюсь?
— Словами и авторитетом.
Техник со шлангом пробежал обратно и на всякий случай ускорился. Судя по тому, как он ускорился, авторитет за своими новыми сослуживцами он уже признал.
— Значит, так, — сказал я. — Никого не обижать. Вести себя прилично. Запомните, вы — технические команды тринадцатого штрафного. Приданы в усиление. Форму выдадут позже.
— На нас робы арестантские!
— А робы — это спецодежда. Яркая. Чтобы не задело подъёмником.
Сидящие переглянулись. Версия им понравилась больше, чем предыдущие версии их биографий.
И тут они заметили за моей спиной Барятинского.
Заметили не полковника — полковника в нём угадать было уже трудно. Они заметили наручники. Восемь человек опознали браслеты с теплотой, с какой узнают земляка в чужом городе.
— Кодыч! — позвал крупный.
Из-под открытой панели ближайшего шаттла показалась голова.
Кодыч был единственным из моей гоп команды, кто работал, и единственным, кому это нравилось. В руках у него был жгут цветных жил, в зубах — изолятор, а на лице — выражение человека, которого оторвали от единственного в жизни приятного занятия.
— Чего?
— Браслеты сними, — улыбнулся я и показал руки.
