Сайберия. Воевода
Владимир Василенко
Сайберия #7
Мир, очень похожий на Землю начала ХХ века, но с одним отличием. Триста лет назад в Сибири грянул масштабный магический катаклизм – разверзлось Око Зимы. Оно превратило этот и без того суровый край в аномальную зону – Сайберию. Веками она пугала обычных людей, но привлекала тех, кто стремится к богатству и могуществу. Ведь эдра – таинственная магическая энергия, которую принесло с собой Око – может наделять живых существ невиданной силой и необычными свойствами.
Однако мало кто задумывался, что приход Ока Зимы – это только начало. Начало конца.
Меня зовут Богдан Василевский. И, похоже, именно мне суждено спасти этот мир от гибели. По крайней мере, я должен попытаться. Но для этого мне придётся забраться туда, куда ещё никто не доходил. Это самая рискованная экспедиция в Сайберию. И права на ошибку у нас нет.
Владимир Василенко
Сайберия. Книга 7. Воевода
Интерлюдия. Ёлпынг-Най
Колокольный звон звучал отчаянно, надсадно, словно каждым ударом тяжёлого стального языка звонарь силился расколоть своё орудие. С улицы уже давно не доносилось других звуков. Метель к утру утихла, большая часть жителей ушла ещё вчера – поверили атаману Ваньке Кречету и отправились осаждать Тегульдетский острог. Даже собаки не брехали – попрятались.
Туталы – пожалуй, самое большое село в округе – будто вымерли за один вечер. Остались здесь немногие. В основном одинокие старики да хворые, у которых не было сил идти к острогу и ждать там под стенами неизвестно чего, тем более в такой мороз. Впрочем, были и те, кто не верил в страшные байки Кречета. И те, кто боялся за нажитое – дом, скотину, припасы. До острога вёрст двадцать, всего на себе не утащишь. Ну, а многие надеялись переждать пару дней и отправиться в острог позже, когда он точно будет за Кречетом. Да мало ли. У каждого своя голова на плечах.
Отец Михаил остался, потому что попросту не мог бросить здесь всех этих людей – без надежды, без веры, без поддержки. Потому он собрал всех верующих в церкви на Всенощное бдение. В этот раз оно действительно длилось до самого утра. Люди молились – истово, искренне просили помощи у всевышнего. Исповедовались в грехах. Просто сидели группами, обнявшись и ища утешения друг в друге. Это было время настоящего единения.
И в то же время с каждым часом нарастали тревога и страх. Отец Михаил всё чаще видел это в глазах прихожан – пока лишь мимолётные вспышки, как отсветы от свечей. Люди жались всё ближе к алтарю, будто пытались уместиться в круге света. Всё чаще оглядывались, вслушиваясь в каждый доносящийся снаружи шорох.
Сам отец Михаил – пожилой уже, но ещё крепкий, с окладистой рыжеватой бородой и блестящей от пота лысиной – продолжал стоять у алтаря, прямой, как сосна, а слова его отзывались эхом под куполом главного зала. Он не мог показать себя дрогнувшим или даже уставшим. Зычный голос священника за ночь уже изрядно осип, но он всё равно старался говорить громко и твёрдо.
Даже когда двери церкви содрогнулись – кто-то дёрнул их снаружи, так что засов подпрыгнул в железных скобах. И кажется, ровно в тот же миг затих колокольный звон.
– И да сказано было в послании к Ефесянам…
Снаружи нетерпеливо ударили – тяжелые створки содрогнулись. Одна из пожилых женщин в толпе вскрикнула, тут же зажав ладонью рот. Люди сгрудились плотнее, по залу прокатились испуганные шепотки. В двери ударили снова – ещё сильнее, а потом замолотили так, что грохот разнёсся по залу. Орудовали, похоже, тяжёлыми топорами – сразу несколько человек.
– А паче всего возьмите щит веры… – повысив голос, продолжил отец Михаил, глядя куда-то поверх голов прихожан. – …коим возможете угасить все раскалённые стрелы лукавого.
Церковь в Туталах большая, каменная. Главные входные двери толстые, тяжёлые, высотой в два человеческих роста – по сути, целые ворота. В обычное время для прохода внутрь отрывалась лишь калитка в нижней их части. Но сейчас молотили по ним так неистово, с такой чудовищной, пугающей силой, что сразу стало понятно – долго они не продержатся. От очередного удара отщепился и влетел внутрь здоровенный кусок дверного полотна. Образовавшаяся дыра тут же начала быстро увеличиваться.
– … Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на него, – ещё громче, почти переходя в крик, продолжал отец Михаил. – Яко той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящие во дни…
В какой-то момент в прорехе вдруг показалась бледная человеческая рука – здоровенная, раза в три больше обычной, с пальцами, увенчанными длинными черными когтями. Она начала отламывать края толстенных досок, будто куски хлебной корки.
Толпа не выдержала – заголосили бабы, кто-то бросился прятаться под лавки, кто-то неистово крестился, бормоча молитвы. Бойцов здесь, в церкви, не было, да и оружия тоже. Это было последнее прибежище для тех, кто мог надеяться лишь на защиту господа.
Двери тем временем едва держались. Ударов топоров уже не было слышно, но зато бледный великан орудовал со всё большей свирепостью, будто злясь на досадную преграду. Прихожане, сначала заметавшиеся по залу, быстро опомнились, что бежать отсюда некуда, и застыли в ужасе, глядя на это зрелище.
Лишь голос отца Михаила, порой заглушаемый звуками ломаемой двери, раскатывался под куполом.
– Яко исчезает дым, да исчезнут… Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением. Аминь!
Бледная лапа, наконец, нащупала через прореху засов и сбросила его. Тяжелые створки распахнулись, и внутрь ворвалась волна морозного воздуха, быстро покатилась по полу белой дымкой.
Вдруг воцарилась полнейшая тишина.
Странный бледный громила не ворвался внутрь. Он стоял на крыльце, в полутьме был виден только его огромный силуэт. Чуть поодаль виднелись фигуры ещё нескольких лиходеев с топорами – каких-то угловатых, растрёпанных, как бродяги. Но они тоже стояли неподвижно, будто ждали чего-то.
В этой тишине отчётливо разнёсся звук приближающихся шагов – тяжёлых, грохочущих, явно от копыт. Они сопровождались странным бряцаньем, в котором сочетался металлический звон и перестук каких-то костей или деревяшек.
Дверной проём вдруг заслонило что-то огромное, едва протиснувшееся внутрь. От вида этого существа у всех перехватило дыхание – сдавленные крики так и замерли в глотках. Неторопливый топот копыт по каменному полу церкви казался оглушительным.
Огромный косматый зверь с разлапистыми оленьими рогами, в которых вросли вкрапления светящегося голубоватого эмберита. Такие же светящиеся, источающие эдру пятна причудливыми волнистыми линиями разбегались по его морде и передней части туловища. Морда тоже была похожа на оленью, но вот очертаниями зверь больше напоминал быка или матёрого лося – мощная косматая грудь, толстые, как молодые деревца, ноги, увенчанные твёрдыми чёрными копытами. Чёрные глаза светились изнутри, тоже источая эдру, вьющуюся в воздухе, как струйки пара.
Это существо нагрянуло прямиком из страшных таёжных баек. Могучий царь зверей, способный вызывать гром ударами копыт. Скрытный, избегающий людей. Но страшный в гневе, если нарушить его покой.
Индрик!
Но ещё страшнее и удивительнее было даже не явление мифического зверя, а то, что морду его пересекала кожаная сбруя, а на спине восседала наездница. Ей пришлось пригнуться, когда скакун проходил через дверную арку, но потом она снова выпрямилась, восседая прямо и гордо, как королева.
Впрочем, корона у неё как раз имелась – шаманская, из лосиных рогов, украшенная золотыми кольцами и длинными нитями, свисающими с головы, как волосы. На нитях этих были нанизаны резные костяные и деревянные бусины, перемежающиеся с золотыми фигурками. Они постукивали и позвякивали, когда она двигала головой. Длинный полог её рыжевато-серого мехового плаща по низу тоже был украшен похожими костяными и деревянными амулетами.
Несмотря на мороз, под плащом она была одета лишь в длинное льняное платье с вышивкой, перетянутое на талии широким, в две ладони, кожаным тиснёным поясом, больше похожим на корсет. Само платье довольно простое, похожее на языческий наряд невесты. Но поверх него, притягивая взор, искрилось богатое золотое ожерелье. Даже не ожерелье – а будто целая рубаха из чистого золота, сплетённая из затейливых плоских амулетов, соединённых цепочками. Нижняя её часть была неровной, свисала длинной золотой бахромой, тоже позвякивающей при ходьбе. Центральный золотой амулет – большой, как тарелка – был выполнен в виде солнца с извилистыми лучами. Но в центре его зияло неровно проделанное отверстие, в котором чернел кусок ледяного эмберита – как драгоценный камень в нелепо-огромной оправе.
Прихожане, замершие прямо в тех позах, в которых их застало вторжение, неотрывно следили за странной наездницей.
Громадный индрик, глухо грохоча копытами, прошагал к алтарю. Его силуэт был окутан белой морозной дымкой, и впущенный с улицы воздух тут был не при чём. Похоже, сам зверь и его наездница источали холод. На полу – там, где ступали копыта – оставались пятна белой, исходящей паром изморози.
Когда она вышла в круг света рядом с алтарём, стало, наконец, видно её лицо.
Кто-то в толпе ахнул, кто-то выругался. В другом конце зала испуганно запричитала старуха. В гулкой тишине церковного зала отчетливо зашелестели шепотки.
– Да она… мёртвая?
– И то верно… Не дышит.
– И морда вся в инее.
– Стылая!
Слово это прозвучало громче остальных, и все невольно оглянулись на говорившего. Даже сама шаманка повернула голову.
Лицо её – молодое и когда-то, похоже, очень красивое – сейчас действительно было синюшно-белым и местами покрытым не то инеем, не то просто налипшим снегом, который не таял. Черты лица заострились, бледные губы сжались в линию. Глаза застилали странные бельма, больше похожие на тонкий слой льда на лужах.
Жуткая дева остановила своего скакуна прямо у алтаря, в паре шагов отца Михаила. Священник не дрогнул. Он продолжал стоять, глядя ей прямо в глаза. Хоть для этого и приходилось запрокидывать голову.
Шаманка разомкнула губы и вдруг протяжно вдохнула. Звук получился странный – будто засохшие кузнечные меха раздувают. Голос на выдохе тоже звучал неестественно – какой-то сухой, хриплый, с натугой выдавливаемый изнутри. Словно она заново училась говорить после очень долгого молчания.
– Почему… вас… так мало?
– Изыди, ведьма! – гневно выкрикнул отец Михаил и взмахнул кропилом.
Брызги святой воды разлетелись широким веером, окатили Стылую. Часть их попала прямо на лицо, но на нём не дрогнул ни один мускул.
– Где… – прохрипела страшная гостья. – Остальные?
– Тебе до них не добраться! Изыди, именем господа!
Углы губ шаманки изогнулись в жутковатом подобии улыбки.
– У твоего бога… здесь нет силы, – безразлично проговорила она. – Тебе не остановить Ёлпынг-Най.
– Что тебе нужно? – дрожащим голосом выкрикнул кто-то из полутьмы справа от алтаря.
– Уходи! – взмолилась стоящая на коленях старуха. – Оставь нас! Пощади!
С той же кривой улыбкой Стылая взглянула на неё, чуть склонив голову набок, как птица. Снова с шипением и свистом втянула воздух в грудь и шагнула в сторону от алтаря, к прихожанам, которые пятились от неё, сбиваясь в плотную кучу. Туман, стелющийся за шаманкой, уже растекался по всему залу, от него по ногам несло нестерпимым холодом.
– Вы… боитесь меня? – тихо, почти ласково прошелестела она. – Почему?
– Х… Х-холодно! – невнятно пробормотал одноногий старик, кутающийся в рваную телогрейку. Стоящие позади него люди лишь кивали и едва слышно стонали, кое-как держась на ногах от страха.
Шаманка улыбнулась ещё шире, так что видны стали краешки зубов – чёрных, как кусочки ледяного эмберита.
– Так идите за мной! И больше вам никогда не будет холодно.
Глава 1
Стрельцова хоронили рано утром, едва рассвело. Кречет предложил свою помощь в подготовке могилы – с его Даром это заняло бы считанные минуты. Но Погребняк отказался наотрез, и упрямо долбил яму сам, с несколькими помощниками из казаков гарнизона. Мёрзлая земля была твёрдой, как камень, так что приходилось орудовать в основном ломом и киркой, а лопатами лишь отбрасывать комья.
С гробом и могильной плитой заминок не возникло – некоторое их количество было заготовлено в крепости впрок. И даже кладбище внутри имелось – у восточной стены, за старой деревянной часовней. Небольшое, правда, не для всех. Судя по надписям, выбитым на плитах, в основном здесь упокоились офицеры гарнизона. Самые ранние даты относились к 1840-м годам.
Само место не было приспособлено для пышных церемоний. Да и желающих проводить в последний путь бывшего коменданта Тегульдета оказалось не так уж много – едва ли с полсотни человек. Я и сам пришёл из чистой вежливости, составить компанию Путилину. А заодно разведать обстановку.
Грядущую осаду мы встречали с довольно причудливым раскладом сил. Погребняк и Тагиров, как единственные оставшиеся офицеры, конечно, приняли командование гарнизоном. Они формально оставались хозяевами крепости, но сейчас были в меньшинстве. У нас в Священной Дружине людей гораздо больше, и почти сплошь нефилимы. Так что сила на нашей стороне. Да и административный ресурс, можно сказать тоже – всё же создан наш экспедиционный корпус даже не томским губернатором, а самим императором Романовым.
Однако мы чужаки здесь. А у самозваного атамана Ивана Кречета бойцов больше, чем у нас и Погребняка, вместе взятых. Не говоря уже о том, что симпатии гражданских явно на его стороне. Вчера вечером Кречет согласился сотрудничать, но кто знает, что он выкинет сегодня?
Очень многое должно решиться на большом совете, который Путилин назначил на полдень.
На похороны коменданта, к моему удивлению, Кречет тоже явился, и стоял сейчас в заднем ряду, между мной и Кабановым. Это была хорошая возможность прощупать его под Аспектом Морока.
Метель к утру утихла, будто выдохлась, погода стояла на удивление тихая и ясная. Разве что мороз с ночи не ослабевал, делая всё вокруг каким-то по-особому звонким, скрипучим и хрустким. Изо рта при дыхании вырывались такие плотные облачка пара, будто я кальяном затягивался.
Я был тепло одет, но всё равно, пока стоял без движения, холод понемногу пробрался под меховую кухлянку, и меня уже начало потряхивать. В Аспекте Исцеления холод переносится гораздо проще, но это тоже имеет свою цену – довольно шустро тратятся запасы эдры из грудного узла. А сейчас мне и вовсе был нужен Морок, так что приходилось терпеть.
Да и вообще, надо ведь как-то привыкать. Там, в глубинных районах Сайберии, теплее точно не будет.
Получалось пока так себе. Зубы приходилось стискивать, чтобы не стучали. Лицо мёрзло нещадно, на ресницах оседала влага от дыхания, превращаясь в бахрому инея. Был соблазн включить защитный обогревающий пузырь, вмонтированный в капюшон для полётов. Но он заметен со стороны, и как-то не хотелось выставлять себя изнеженным пижоном, особенно перед местными.
Гарнизонный священник – сутулый старик с длиннющей бородой – медленно обходил уже засыпанную могилу, покачивая кадилом и монотонно бубня молитвы за упокой. Общее настроение было под стать этому речетативу – люди были подавлены, насторожены, некоторые – откровенно испуганы. Но по большей части просто ждали, когда всё это закончится.
Кречет был на удивление спокоен, как внешне, так и на уровне эмоционального фона. Единственные более-менее внятные сигналы, которые я смог считать – это некоторая тревога (ну, было бы странно, если бы её не было), а также настороженный интерес по отношению ко мне и к остальным членам Священной Дружины. Тоже вполне логично. Похоже, атаман и сюда-то припёрся именно по этой причине – присмотреться к нам лишний раз.
Вот и я к нему тоже присмотрелся. В первую очередь – получше разглядел его ауру. Дар его со стороны выглядел довольно блёкло – из-за того, что эдра под Аспектом Земли не светилась, а наоборот, создавала тёмные пятна внутри его силуэта. Что ещё бросилось в глаза – в грудном узле было совсем немного эдры. Исчерпал весь запас? Похоже, что эти его фокусы с разверзающейся под ногами землёй – довольно затратные…
– Свежо сегодня, да, князь? – спросил вдруг меня атаман – как всегда, чуть насмешливо, искоса мазнув по мне взглядом.
Глаза у него серо-голубые, необычно светлые, прозрачные, как кусочки льда, и до странности напоминают птичьи. Взгляд цепкий, внимательный, почти хищный.
– Да уж, не май месяц… – проворчал я вполголоса.
– Не привык ведь ты к такому, верно? – чуть прищурившись, спросил Кречет всё с той же усмешкой. – Первый раз в походе?
– Неужто так заметно?
– Такое всегда видно. А хочешь совет? – он придвинулся чуть ближе, склонился вбок и продолжил негромко. – Ты… расслабься чуток.
