Тишина давит на уши. Только ветер шелестит в кронах.
Нужно выжить. До просёлочной дороги отсюда три километра через болотистую низину – в нормальном состоянии прошёл бы за полчаса неспешным шагом, но сейчас…
Всё равно нельзя сидеть на месте, надо действовать. Делаю шаг – и у меня подкашиваются колени. Земля под ногами становится ватной, неустойчивой. Падаю на четвереньки, пытаюсь встать – руки подводят, растягиваюсь на земле.
Вот же…
Кажись, это конец. Не так я его себе представлял, не так.
И самое поганое, что убили меня не волки, не медведь, не холод и не стихия, а обычные люди… да «просьба» друга. Да уж, удружил Витек, ничего не скажешь, удружил. Впрочем, какая уже разница…
Тайга забирает меня. Медленно, неспешно, как и положено настоящей хозяйке этих мест. Она просто берёт своё. В ноздри ударяет запах прелых листьев, мокрой земли и грибной сырости. Последнее, что слышу – это монотонный шорох листвы на ветру да далёкий размеренный стук дятла, который всё долбит свою сосну.
Тайга никогда не осуждает, никого не жалеет. И в этом есть её истинная ценность и честность. Только лес не врёт и не предаёт. Он просто есть, со своими законами. Жёсткими, но справедливыми.
Да уж, не зря говаривал дед: «Доверяй лесу, а не людям». Лес врать не умеет.
И меня накрывает тишина – глубокая как сама тайга.
***
Тепло. Мягкое, обволакивающее, как воспоминание о лете в детстве, когда мать гладила меня по голове после долгого дня на сенокосе.
Я почувствовал прикосновение – шершавая, но тёплая ладонь легла мне на лоб. Кожа была грубой, с мозолями, какие бывают у тех, кто годами таскает тяпки и роет землю. Но в этом прикосновении было что-то родное, давно забытое. Тепло разлилось по груди, и я, чёрт возьми, чуть не улыбнулся. Сколько лет прошло с тех пор, как кто-то касался меня так? С такой заботой. Я попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как камни.
Ощущения странные, будто испытываю чьи-то чужие эмоции.
– Макс, сыночек, очнись, – женский голос, усталый, но полный надежды.
Макс? Какой, к чёрту, сыночек?
И тут же в голове будто молния ударила. Я – Иван Александрович, егерь, пятьдесят два года, тайга, выстрел…
Вот ведь урод этот Павел…
Попытался вдохнуть, но грудь сдавило. Сердце заколотилось, шок на миг накрыл с головой как волна. Это не мой дом, не моя тайга. Где я, чёрт возьми?
Я заставил себя открыть глаза. Свет был тусклым, лился из маленького окна, завешенного выцветающей тряпкой.
Надо мной склонилась женщина. Её лицо… оно было красивым, но усталость оставила свои следы. Глубокие морщины у глаз, волосы, убранные в простой пучок. Она была моложе меня, но жизнь, видать, высосала из неё всё, что могла. Я смотрел на неё, и в груди что-то сжалось от какого-то смутного чувства, будто я должен её знать.
– Макс, ты очнулся! – она схватила меня за руку, её пальцы дрожали. – Слава богу!
Так, почему я вообще лежу в койке средь бела дня? Солнце так и палит в окно. Непорядок.
Попытался сесть, но тело не слушалось. Руки оказались тонкими, чужими, кожа гладенькая, без шрамов, которые я наживал годами в тайге. Посмотрел на свои ладони – мальчишеские, даже без мозолей.
Да это же просто…
Это не моё тело!
А ещё от локтя до кистей нанесены какие-то странные, еле заметные красные татуировки. Вот только блеклые, их едва ли видно – будто бы ещё пара дней и пропадут.
– Пей, – женщина сунула мне глиняную кружку с чем-то, что пахло травами и болотом. Я поднёс её к губам, сделал глоток и скривился. Горькое, как полынь, только туда будто ещё сырой земли набросали. – Пей, Макс, Ирма была права, эта настойка помогает от твоей хвори!
Я всё ещё не мог осознать происходящее, мысли вихрем кружились в голове, поэтому выпил. Чувствовал, как жидкость обжигает горло.
Хворь? Какая хворь? Я же был в тайге, вёл этих двоих на охоту, а потом…
Чёрт, я умер, да? Или это какой-то бредовый сон?
Я поставил кружку на шаткий деревянный столик рядом с кроватью, чувствуя, как горький привкус всё ещё жжёт язык – слишком уж всё реально. Женщина смотрит на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе. И всё-таки это мать этого Макса?
Вот только я не её сын – ведь даже старше этой женщины. Но эти глаза, полные тревоги и любви, будто вцепились в меня, требуя ответа.
Надо что-то сказать… Просто чтобы она ушла и дала мне время понять, что происходит. Обращаться к ней как к матери? Где-то внутри ощущается искренняя любовь к этой женщине, видимо, это отголоски эмоций мальчишки. Это не мои эмоции – его.
– Всё… всё в порядке, – еле выдавил, и голос мой чужой, высокий и мальчишеский. Я привык к своему хриплому басу, а тут – писк какой-то.
М-дааа, приплыли вы, Иван Александрович.
Не хотелось верить, что всё это реально – меня вполне устраивала моя жизнь егеря. Но если так подумать, то ведь в той реальности я, получается, мёртв?
Но может же быть рациональное объяснение? Например, лежу сейчас в палате под аппаратами после огнестрела, и всё это просто бредовая лихорадочная кома?
Меня захлестнуло волной. Нет, так мыслить – себе дороже, это путь в никуда. Если на мгновение предположить, что я действительно в другом теле, то… Где я всё же оказался?
Женщина вдруг улыбнулась, но улыбка была усталой, как будто держалась на одной силе воли.
– Ты напугал меня, Макс. Почти сутки лежал, не шевелился. Я думала… – она осеклась, прижала ладонь ко рту, будто боялась, что сейчас озвучит самое страшное – и это непременно произойдёт.
Я смотрел на неё, пытаясь сложить кусочки пазла. Неужели этот малец Макс так серьёзно слёг, что не вставал?
Надеюсь, ходить-то в состоянии? Попытался встать, но ноги едва шевелились, будто сделаны из ваты. Тело – слабое, лёгкое, не моё! Мышцы ноют, как после долгого дня с топором, но это была не та усталость, к которой я привык. Это была чужая, мальчишеская слабость! Ладно хоть ноги шевелятся.
А что, если этот пацан сгинул, а я занял его место? Какого лешего тут творится?
На задворках памяти вспомнил одного из охотников, который зачитывался чем-то подобным, все уши прожужжал про книги, где происходит что-то похожее. Блин, даже если так, то почему в этом слабом теле?
Я был егерем, знал лес, знал, как выжить, а теперь – что? Лежать и пить горькие травяные отвары?
– Лежи, Макс, не вставай, пей лекарство. Я скоро вернусь, – сказал мать парня, будто издеваясь надо мной.
Она твёрдо надавила мне на плечи, укладывая обратно на кровать, и пошла к выходу из комнаты.
Я смотрел ей вслед, и вдруг в голове будто плотину прорвало. Чужие воспоминания хлынули в мой разум, отчего я невольно сжал кулаки.
Макс, лет пятнадцати, крадётся через лес, сжимая верёвку и самодельный капкан. Его глаза горят – он идёт за Звёздным Волком. Шерсть этого зверя искрит в темноте, парень знает об этом, поэтому идёт ночью. В отличие от Земных волков, эта тварь не бросалась в атаку, а убегала прочь. Не из трусости – она чуяла, что её хотят поймать. Невероятно! И лишь после долгой работы приручителя зверь менялся в угоду будущего хозяина.
Если поймать такую ценную добычу, мать перестанет плакать. Она точно улыбнётся и будет гордиться им – он займёт место мужчины в семье. Ведь отец уже четыре года как погиб.
Такой боевой питомец как Звёздный Волк стоит приличных денег – хватит, чтобы безбедно пожить несколько месяцев. Макс надеется, что его силы Зверолова хватит. Да, придётся укротить волка, ухаживать, эволюционировать, но он справится. И плевать, что обряд ещё не прошёл.
Хорошая мысль, парень, хорошее стремление, но куда ты лезешь?! Отчаянный шаг отчаявшегося человека! Ты ещё и шумишь, как носорог, по сторонам не смотришь, каждый шаг – ошибка!
Но парень не нашёл зверя, зато почувствовал сильный укус какого-то насекомого, которого даже не увидел после того укола в лодыжку.
Сложно понять, какая конкретно тварь могла укусить парнишку – знаний Макса мне не хватало. Но результат себя ждать не заставил.
Он вернулся из леса с пустыми руками и жаром, что сжигал его изнутри. Два года Макс болел, угасая в постели, пока мать выбивалась из сил, чтобы его спасти. Последние два дня он и вовсе не вставал. Деревня шепталась: «Хворь принёс», «Проклят», «Обречён».
Чёрт возьми, Макс, ты был храбрым. Самонадеянным – да, неопытным – разумеется, но храбрым. Сильно ты отчаялся, чувствую твои эмоции – я ведь теперь в твоём тощем теле, под одной крышей с твоей мамой. Которую теперь придётся считать своей? Ох и свалил ты на меня работёнки…
Я вдохнул глубже, пытаясь успокоиться и оценить обстановку.
Запах дома знакомый, но чужой. Дерево, сырость, травы – всё это напоминало мою избу в тайге, но здесь оно как-то беднее, запущеннее. Половицы скрипели, в углу виднелась новая паутина, а на потолке – тёмное пятно от протекающей крыши. Мой взгляд, привыкший подмечать детали, сразу зацепился за это.
Мысли сами полезли в голову. Крышу латать надо, и половицы подправить, а то провалятся. И что за хлам в углу? Это ж дрова, а не мусор, сложить бы нормально. Не успевает одна женщина всё тянуть.
Я осмотрел комнату. Стены из потемневшего дерева местами потрескались. Стол, заваленный какими-то тряпками и глиняными горшками. Полка с сушёными травами, от которых шёл резкий запах. Окно маленькое, мутное, с трещиной в углу. Хозяйство запущенное, но не безнадёжное.
Прислушавшись к своим ощущениям, с облегчением выдохнул. Нет, всё же я не инвалид, тело Макса просто слабовато. Так что я уже вовсю пытался встать с кровати, когда услышал стук в дверь.
Мать вздрогнула, вытерла руки о передник и поспешила к выходу – видел её в дверной проём. Напрягся, пытаясь снова встать. Ноги дрожали, но я не сдался. Опёрся на край кровати, ладони заскользили по шершавому дереву. Стук повторился, громче.
– Ольга, ну как там Макс? Живой ещё? Открывай давай, травы принесла! – старческий, скрипучий голос с ноткой ехидства. Память парнишки подсказала имя – Ирма, бабушка, мама почившего отца. Местная почитаемая травница.
– Типун тебе на язык, старая, – зло ответила мать, и я услышал, как она открывает дверь. – Как так можно?
– Да ладно, не тарахти, – голос стал мягче. – Держи травы давай!
Я добрался до дверного проёма, цепляясь за стену. Тело слушалось плохо, но заставил себя двигаться. В комнате стояла старуха – худая, сгорбленная, с лицом, похожим на сушёное яблоко. В рот ей палец не клади, все в деревне это знали, так что предпочитали не связываться. Если Макса она и любила, то выражала это крайне своеобразно и тщательно скрывала.
Мотнул головой, сбрасывая мутную плёнку, окутавшую мысли. Нет, нужно что-то менять. Если буду всегда думать про себя и этого парня отдельно, так и свихнуться недолго.
Маленькие и цепкие Глаза Ирмы сразу нашли меня. Мать обернулась, и корзина выпала из её рук, трава рассыпалась по полу. Она прикрыла рот ладонями, её глаза расширились.
– Макс! – выдохнула она. – Ты… ты встал!
Бабка Ирма замерла, потом вдруг взвизгнула так, что я чуть не подпрыгнул:
– КАК ТЫ ВСТАЛ? Ольга, ты посмотри! Вырву язык этому Гришке и всем его боевым питомцам за то, что не верил!
Я замер, чувствуя, как мои руки будто облили бензином и подожгли. Это что ещё за чертовщина?
Открыл было рот, но тут в голове будто что-то щёлкнуло.
Посмотрел вниз, и прямо на глазах кожа начала покрываться узорами. Тонкие линии, похожие на переплетённые ветви, закручивались вокруг запястий, будто живые. Они пульсировали, словно в них текла какая-то сила, живая, как пламя. Узоры походили на ровные полосы, как начало стрелок, которые извивались ближе к запястьям, больше походя на змей. Я почувствовал их тепло, их силу. Мои татуировки, ещё минуту назад блеклые, будто воспылали мощью.
Перед глазами вспыхнули слова, чёткие, как вырезанные на сетчатке:
Звериный кодексактивирован.
Уровень 1.
Для доступа к информации и интерфейсу – поймайте питомца.
Получена особенность: Экспериментальная эволюция.
Хотел что-то сказать, но слабость накрыла, как волна.
Ноги подкосились, и я рухнул на пол, только и услышал, как бабка Ирма хмыкнула. Мир поплыл, но голос старухи пробился сквозь туман:
– Ольга, что-то я не поняла, – она шагнула ближе, щурясь. – Рвать теперь Гришке язык или нет? Он что, издох?
Мать подскочила ко мне, подхватила под подмышки и, сквозь слёзы, воскликнула:
– Посмотри, старая! Да у него же пробудились знаки Зверолова! Как это возможно, ему восемнадцать только через месяц?! Сынок, держись! Сейчас, сейчас…
Я пришёл в себя, чувствуя, как меня кладут в кровать. Сколько прошло, пара минут?
– Теперь питомца поймает, хоть будет что пожрать вам! – всё скрипела Ирма.
– Нет! Слышишь меня, Ирма? Я сказала – нет! Твой сын сгинул, хочешь и внуку такую же судьбу? – зло прошептала Ольга.
– Я не собираюсь вас постоянно содержать! – громко рявкнула Ирма. – Максу явно лучше будет! Какую судьбы ты ему готовишь? Будет камни в речку кидать?
– Не знаю, со мной на полях будет работать. Может к кузнецу в подмастерье отдам, если на ноги встанет.
Они вышли в соседнюю комнату, не переставая спорить.
Ладно… Я стиснул зубы.
Если я здесь, если это реально, то разберусь. Всегда разбирался. Не можешь бежать – ползи, но не сдавайся.
Вспомнил деда, как он учил меня ставить силки, читать следы, слушать лес. Помню дед, помню. Лес везде одинаковый. Ну нет! Если уж мне чем тут и заниматься, то только питомцами – в этом моя жизнь. И это действительно будоражило моё сознание.
Что за дивный мир!
Глава 2
Три дня.
Три проклятых дня я валялся в этой комнате, как подстреленный заяц, которого добить забыли, но постоянно приводил тело в рабочее состояние теми видами тренировок, на которые был способен. Этого времени хватило, чтобы осознать произошедшее до конца.
Я заставил себя сесть, игнорируя боль в мышцах, и посмотрел на свои руки, на эти странные татуировки.
Звериный кодекс значит? Настоящий лесник легко адаптируется под ситуацию, оставляя удивление на второй план. Как же тот охотник называл эти надписи перед глазами?
