Для доступа к информации и интерфейсу — поймайте питомца.
Получена особенность: Экспериментальная эволюция.
Хотел что-то сказать, но слабость накрыла, как волна.
Ноги подкосились, и я рухнул на пол, только и услышал, как бабка Ирма хмыкнула. Мир поплыл, но голос старухи пробился сквозь туман:
— Ольга, что-то я не поняла, — она шагнула ближе, щурясь. — Рвать теперь Гришке язык или нет? Он что, издох?
Мать подскочила ко мне, подхватила под подмышки и, сквозь слёзы, воскликнула:
— Посмотри, старая! Да у него же пробудились знаки Зверолова! Как это возможно, ему восемнадцать только через месяц?! Сынок, держись! Сейчас, сейчас…
Я пришёл в себя, чувствуя, как меня кладут в кровать. Сколько прошло, пара минут?
— Теперь питомца поймает, хоть будет что пожрать вам! — всё скрипела Ирма.
— Нет! Слышишь меня, Ирма? Я сказала — нет! Твой сын сгинул, хочешь и внуку такую же судьбу? — зло прошептала Ольга.
— Я не собираюсь вас постоянно содержать! — громко рявкнула Ирма. — Максу явно лучше будет! Какую судьбы ты ему готовишь? Будет камни в речку кидать?
— Не знаю, со мной на полях будет работать. Может к кузнецу в подмастерье отдам, если на ноги встанет.
Они вышли в соседнюю комнату, не переставая спорить.
Ладно… Я стиснул зубы.
Если я здесь, если это реально, то разберусь. Всегда разбирался. Не можешь бежать — ползи, но не сдавайся.
Вспомнил деда, как он учил меня ставить силки, читать следы, слушать лес. Помню дед, помню. Лес везде одинаковый. Ну нет! Если уж мне чем тут и заниматься, то только питомцами — в этом моя жизнь. И это действительно будоражило моё сознание.
Что за дивный мир!
Глава 2
Три дня.
Три проклятых дня я валялся в этой комнате, как подстреленный заяц, которого добить забыли, но постоянно приводил тело в рабочее состояние теми видами тренировок, на которые был способен. Этого времени хватило, чтобы осознать произошедшее до конца.
Я заставил себя сесть, игнорируя боль в мышцах, и посмотрел на свои руки, на эти странные татуировки.
Звериный кодекс значит? Настоящий лесник легко адаптируется под ситуацию, оставляя удивление на второй план. Как же тот охотник называл эти надписи перед глазами?
Точно! Система! Вот только больше я никаких уведомлений не видел, но чётко помнил установку — поймать первого питомца. Придётся подстраиваться и учиться, и если есть шанс получить знания через эту «систему», то так тому и быть.
А знания про этих зверей, судя по блеклым и бесполезным воспоминаниям Макса, очень нужны.
Волки с горящими глазами, хорьки, что могут лицо в мясо искромсать, птицы, перья которых светятся, как звёзды.
— Боевые и «полезные», — прошептал я, пытаясь уложить в голове этот чужой мир.
Боевые звери — главная ценность, машины для войны и защиты. Появилось понятие «дуэли» — битвы питомцев для разрешения конфликтов или споров между людьми. А следом за этим и ставки. Из головы Макса уяснил, что королевства порой даже проводят турниры с огромным призом.
И полезные питомцы — для ремёсел, вроде плетения тканей или добычи редких трав. Но и среди них попадаются бриллианты, способные перевернуть жизнь хозяина. Как куры, несущие яйца с искрами, из которых варят реагенты. Крайне редкий вид эволюции существа. Поговаривают, что один из Звероловов короля открыл тайное знание и обогатился на этом.
Я выглянул в окно, надеясь разглядеть небо, но увидел лишь наш старый, покосившийся забор, который требовал срочного ремонта. Чёрт, а так хотелось посмотреть на этот Раскол. Это что-то невероятное!
После события, названного «Раскол Небес», лес уже не тот. Звери изменились. Они стали сильнее, умнее, опаснее, напитались магией, что пришла в этот мир сотни лет назад.
Раскол — катастрофа, перевернувшая всё. Люди перестали быть верхушкой пищевой цепи. Магические агрессивные твари вытеснили человечество на задворки, в жалкие деревни и города, окружённые стенами.
А ещё появились новые виды существ, о которых тяжело было даже помыслить. Макс даже слышал, как взрослые судачат о драконах, что спят в глубинах хребта, который назвали «Хребет Раскола».
Но эта невероятная аномалия дала людям шанс. Шанс выжить. На их руках теперь татуировки — метки, дарованные неведомой силой. С ними местные научились подчинять зверей, превращать в питомцев. Стали Звероловами.
Татуировки почти у всех людей одинаковые — зелёный знак силы на руках, позволяющий создавать связь с уже прирученным зверем. Этих людей называются Мастерами. Вот только провести обряд и стать таким Мастером может позволить себе только элита. Реагенты и зелья для подобного пробуждения силы стоили баснословных денег.
И лишь немногие «избранные» отличаются. Я горько усмехнулся, ведь таким «избранным» и оказался.
Мои татуировки — красные. И, в отличие от Мастеров, такие получали с рождения, из поколения в поколение. Приручители появились с приходом Раскола, и это невозможно купить ни за какие деньги. Вот только сила пробуждается после совершеннолетия, при прохождении обряда. Но не в моём случае…
Звероловы могут обуздать дикого зверя и продать его. Немногие хотели себе такой участи, они гибли как мухи, что неудивительно. Их становилось всё меньше, и в какой-то момент настолько, что короли забили тревогу. Они запретили ходить в самые опасные зоны лесов — только избранные могли. И со временем приручители стали аккуратнее, вылазки — безопаснее, а пойманные питомцы — слабее. Потому что туда, ближе к Расколу, ходить почти перестали.
Неудивительно, дело-то — крайне опасное! В памяти Макса всплывали рассказы местных о том, как Звероловы возвращались без рук или не возвращались вовсе. Те, кто лез за редкими зверями в глубину леса, часто платили жизнью.
Отец Макса как раз был одним из таких Звероловов. Его татуировки — такие же, как теперь у меня, — горели на коже, когда он укрощал зверей. Макс мечтал стать как он. Но отца постигла незавидная участь — Медведь Алой Кости разорвал его насмерть, так им и сказали. Зверя не должно было быть там, необычное поведение для питомца такого уровня — подойти так близко к деревне.
Макс долго терпел и смотрел, как мать надрывается на полях после смерти отца, как прячет слёзы, думая, что сын спит. И решился: поймать Звёздного Волка — дело, с которым справляются все уважающие себя Звероловы. По крайней мере так староста говорит. Вот и попёрся, дурная голова, а результат себя ждать не заставил…
Я отхлебнул горький отвар, ставший уже привычным. Кто знает, что за травы растут в этих лесах? Может, пойло старухи Ирмы и правда помогает? Тело-то оживает! Опять взялся за тренировку — сгибал и разгибал стопы, напрягая голени, и подтягивал колени к груди. Прогресс налицо.
Мысли вновь завертелись вокруг леса. Несмотря на опасность, очень тянуло увидеть воочию то, что парнишка только слышал. Не бездумно, с грамотным и взвешенным подходом, конечно. Но болезнь Макса словно сорванной плотиной размыла все воспоминания — даже события в лесу превратились в сплошную дыру.
Так что всё придётся делать самому.
А ведь в лесах остались и обычные звери! Магические их почему-то не истребляют на корню, сохраняя популяцию, и никто не знает почему. Загадка, которую очень хочется решить!
Я невольно улыбнулся, осознавая, что мне это подходит. Да этот мир как тайга и есть — каждый шаг тут может стать последним.
Сразу вспомнил, как однажды загнал лося, просто зная, где он пьёт. Но тут всё сложнее, поведение этих зверей почти никто не изучал! Пытались, конечно, но настоящие охотники этого мира, которые жили до Раскола, почти все сгинули. Знания местных о дальних лесах стало примитивным, скорее интуитивным. А как иначе, если в лесу теперь ЧЕРЕСЧУР опасно? Хоть бабка Ирма и собирала травы на опушке леса — в безопасной зоне, а дальше ходила крайне редко и только в исключительных случаях. Слишком рискованно, всегда приходится платить отряду воинов за сопровождение. Так она нам и помогала — новые травы, появившиеся после Раскола, теперь имели огромную ценность.
Деревня, где я теперь, — на отшибе, в глуши одного из королевств. Места богатые, чтобы ловить питомцев, да продавать, отец этим и промышлял, пока не пойми откуда медведь не оказался. А в деревне из приручителей — только Григорий, да сам староста и остались — слишком редкая профессия.
Я вздохнул, услышав суету в соседней комнате.
Мама ухаживала за мной, будто я был стеклянным, готовым разбиться от малейшего толчка, но ещё как-то умудрялась работать.
Уходила с утра, едва солнце вставало над горизонтом, и возвращалась поздно. Её руки были красными от земли, с въевшейся грязью под ногтями. Она работала в полях, где люди всегда нужны. Таскала тяпки, собирала урожай, а я лежал здесь, в этом теле, которое понемногу приходило в порядок.
И это бесило! Никогда так долго не лежал без дела, так что эти дни массировал мышцы и делал хоть какие-то тренировки, чтобы твёрдо стоять на ногах. Хворь, если она вообще была, отступила — чувствовал себя всё лучше. Я привык быть сам по себе, полагаться на свои руки, на свой ум. А тут — эта слабость.
Бабка Ирма пришла один раз, принесла свои отвары, от которых во рту оставался вкус болота, смешанного с горечью полыни. Я пил их, морщась, но молчал. А что сказать? Что со мной всё в порядке? Посмотрит, как на сумасшедшего, и так вон взгляд у неё какой-то… Шальной.
Так что спорить с Ирмой бесполезно. Её внимательные глаза смотрели на меня с такой пронзительностью и подозрением, что я невольно чувствовал себя виноватым. На миг даже показалось, будто она всё знает. Да нет, откуда бы? Бред.
Так что пил её отвары, страдая от их вкуса.
Стыдно признаться, но разок накатила грусть. Вставать ещё не мог, смотрел на пятно от протечки на потолке, и почувствовал себя не в своей тарелке. Лежу, как щенок, пока мать пашет, а деревня шепчется за спиной.
Но потом случилось кое-что, что заставило заниматься тренировками ещё усерднее.
На второй день мама вернулась в слезах. Она думала, что я сплю, но я лежал с закрытыми глазами, слушая, как она сидит у стола, закрыв лицо руками.
Её плечи дрожали, и я слышал, как слёзы капают на деревянный пол. Хотелось встать, спросить, что случилось, но почему-то не стал.
А сегодня пришёл Стёпка — друг Макса, и это было очень неожиданно, давно парень не появлялся.
Я услышал его шаги ещё до стука — быстрые, торопливые, будто он бежал через всю деревню. Мать только ушла, и я лежал, глядя в потолок, где пятно от протечки уже расползлось, как тень какого-то чудовища.
Парень не соизволил постучать, распахнул дверь и влетел как ураган.
— Макс! — Стёпа ворвался в комнату.
Парень был моего возраста — ну как моего, возраста этого тела. Лет семнадцати, худой, с развитой мускулатурой и глазами, блестящими от возбуждения.
Его рубаха была мятой, а на щеке — пятно сажи, будто он копался в угольной куче. Макс неплохо с ним общался, они вместе ходили на речку, купались, дрались с другими деревенскими пацанами, когда было надо.
А потом, когда деревня зашептала, Стёпка приходил всё реже. Вечно находились какие-то дела, пока, наконец, Макс не слёг. Вот тогда Стёпка пришёл ещё пару раз и совсем пропал. Но можно ли его винить, учитывая, что говорят в деревне про болезнь? Конечно, никакой заразы на мне не было.
Я вообще сделал вывод, что Макс получил укус какого-то видоизменённого паука, яд которого медленно убивал его. Но уровень суеверия в деревне оказался катастрофических масштабов.
— Ты встал! Говорят, ты встал! И знаки приручителя проявились полностью до совершеннолетия! Это правда? — Стёпа схватил меня за руки. — ЭТО ПРАВДА! Обалдеть! Без обряда!
Я взглянул на свои руки. Татуировки всё ещё горели на коже — красные, с извивающимися узорами, похожими на змей. Пульсирующие, будто живые. Затем перевёл взгляд на руки Стёпы — никаких знаков, что неудивительно. Парнишка был простым сыном травника и об обряде мог только мечтать.
Вот и вся разница.
А интересно получается.
Пробуждаешь зелёные татуировки — умеешь только управлять питомцем и получаешь звание Мастера.
А вот рождённый с красными умеет ещё и отлавливать, ухаживать за зверьём и заставлять его эволюционировать.
— Правда, — буркнул я, садясь на кровати. — Только … ничего не помню. Болезнь отступила, но память как в тумане, понимаешь?
Удобно это, ничего не помнить. Можно спросить что угодно, и никто не удивится. Память Макса оказалась достаточно скудной в плане питомцев, лишь какие-то обрывки собственных убеждений. Так что, если не знаю, как тут всё работает, то лучше притвориться, что память шалит. Про обряд знал лишь то, что его проводят, когда человеку исполняется восемнадцать, и это кардинально меняет жизнь каждого.
Стёпа плюхнулся на табурет, стоявший у стены, и чуть не опрокинул глиняный горшок с травами.
— Ничего не помнишь? Серьёзно? Да ладно, освежим, что нужно! Слушай, — он вдруг замялся и посмотрел в пол. — Ты извини, что редко забегал последнее время, сам понимаешь, мамка не отпускала уже когда ты слёг. Боялась, что заражусь. Но теперь Ирма всем растрепала, что ты на ноги встал и скоро заходишь! Так я маму быстро уговорил, а вот староста там чуть с ума не сошёл.
— Чего это? — я нахмурился.
— Чёрт его знает, всё говорит, что ему нужно лично убедиться, что ты безопасен для деревни. Говорит, ненормально это, что татуировки приручителя до совершеннолетия в полную силу вступили, да без снадобий!
— Ага, — я рассеянно кивнул и вновь посмотрел на свои руки. — Слушай, Стёп, расскажи уже что за обряд-то?
— Да ты что? И вправду с памятью так туго? Я-то откуда знаю, мне о таком только мечтать. Сам знаешь, какие деньги нужно заплатить, а просто так не скажут ни за что. Да и ещё, тут это… — он вдруг замолчал, его лицо потемнело.
— Что? — спросил я, чувствуя неладное.
Стёпа почесал затылок, глядя в пол, будто там была подсказка.
— В деревне молва всякая ходит, Макс. Староста… он твоей маме вчера сказал, чтобы ты по деревне не шастал. Я мимо проходил, случайно услышал. «Люди боятся, дорогая Ольга, сама понимаешь», — Стёпа спародировал хриплый старческий голос. — Странная болезнь была, мол ты чуть не помер. Вот и думают, что заразный.
— А ты? — спросил я, поджав губы.
— Да нет, ты что, ха-ха! — Стёпка замахал руками. — Бред это всё! Но лучше бы старосте не знать, что к тебе хожу.
Я стиснул зубы. Так вот почему она плакала той ночью.
Мама Макса… Чёрт, она же заботится обо мне, как о родном, что неудивительно. Просто это чувство я давно забыл — привык быть один, полагаться только на себя и заботиться только о себе. Но здесь, глядя на её усталое лицо, на руки, потрескавшиеся от работы, чувствовал, что должен что-то сделать. Она пашет с утра до ночи, чтобы прокормить нас, а деревня шарахается от её сына, как от чумного.
Я должен ей помочь. Сам удивился, насколько приятным показалось это решение, которое наконец-то полностью сформировалось.
— Староста что-то ещё сказал? — спросил, стараясь держать голос ровным, хотя внутри чувствовал себя неуютно.
Стёпа вздохнул, теребя край рубахи.
— Сказал, что в деревне только он, да Григорий истинные приручители, и они справляются. А ты… ну, еле ходишь. Мол, не до того тебе сейчас, выздоравливать надо. Деревня и так на пределе, звери дикие шалят, реагенты нужны. В общем, ты не у дел, нет времени тобой заниматься.
Я мысленно усмехнулся. Не у дел? Это вряд ли. Значит, звери? Пусть они тут магические, но зверь — он везде зверь. Если одна уловка не сработает, сработает другая. Найду подход, я был егерем, чёрт возьми!
Знаю, как читать следы, как слушать лес, как заманить добычу. Да, зверь умён, но ты всегда должен быть хитрее. Думай, соображай и он твой. Этот мир другой, спору нет, но законы природы не отличаются кардинально — память Макса дала мне достаточно, чтобы это понять.
— Сам разберусь, — сказал я, глядя на Стёпу. — Ведь ловить зверей мне никто запретить не может, так?
Он хлопнул глазами.
— Серьёзно? Ты же… ну, хворь, Макс. Ты еле встал. Да и вряд ли старик Ефим обрадуется.
— Старосте-то что? Ладно, неважно. Выйдем во двор, — оборвал я его. — Осточертело в четырёх стенах торчать. Ноги уже почти в норме, помоги встать.
Стёпа замялся, теребя волосы на голове.
