Я очнулся и поднял взгляд.
И тут увидел…
Это!
В куске неба, далеко, где облака сливались с горизонтом, зияла трещина. Будто кто-то разорвал это небо, как старую тряпку. Словно разрез зазубренным клинком! Тёмный, с рваными краями, а под ним, на земле, проглядывал хребет. «Чёрный Раскол».
Я не сдержался, ткнул пальцем вверх:
– Это что?! Раскол?
Стёпа проследил за моим взглядом и кивнул мрачно.
– Ага. Раскол. Лихо ты памяти лишился. Оттуда магия и лезет. И… всякие твари. Говорят, там аномальные зоны, чего там только не добывают. Но туда только сильные приручители ходят с кучей охраны, их по пальцам пересчитать. Из столицы королевства. Лучшие-то королю служат. А у нас только староста и Григорий.
– И я.
Стёпа нахмурился и открыл было рот, но сзади раздался голос – мягкий и тягучий как мёд:
– Ну и ну, Максим, дорогой мой, ты и впрямь на ногах!
Я обернулся. У ворот стоял староста Ефим – худой, чуть сгорбленный, опирающийся на трость с резной рукоятью. На руках виднелись татуировки – красные, с узорами, один в один как у меня, и горели они ярко, будто напитанные силой. Мои, красные, пылали чуть слабее, и я заметил, как его взгляд на миг замер на них, а уголок рта дёрнулся, словно от укола.
– Ирма, знаешь ли, сообщила, что ты…ожил, – продолжил он, медленно шагая к нам. Трость постукивала по земле, а старик улыбался, но улыбка чересчур уж широкая, как натянутая на лицо маска. – Говорит встал, да ещё и с такими… необычными знаками. Решил сам проверить, не могу же я оставить ещё одного Зверолова без внимания, правда ведь?
Он остановился в паре шагов и чуть наклонил голову, разглядывая меня. Его пальцы мягко поглаживали рукоять трости.
– Стёпа, дружок, – он повернулся к парню, и голос его стал ещё слаще, почти приторным. – Мать твоя знает, что ты здесь? С таким-то… непростым здоровьем Макса? Я, конечно, не против, но сам понимаешь, теперь придётся предупредить деревню о том, что ты тут был.
Стёпа напрягся, но ответил твёрдо:
– Знает. И я не считаю Макса больным.
– Ох, какой ты смелый, – староста покачал головой, будто восхищаясь, но в его глазах мелькнула тень раздражения. Он шагнул ближе ко мне, так близко, что я уловил запах травяного отвара и старой кожи.
– Макс, мальчик мой, ты ведь понимаешь, как люди в деревне волнуются? Твоя хворь… она всех напугала. Мы вот думаем, что тебе пока дома посидеть надо. Для твоего же блага, конечно.
Он положил руку мне на плечо, и я почувствовал, как его пальцы чуть сжались – не сильно, но достаточно, чтобы намёк был ясен. Его улыбка не дрогнула, но в ней было что-то холодное. Скользкий этот Ефим, Максу он никогда не нравился, и теперь я видел, что не зря. Хорошо, что умею с такими общаться.
– Благодарю за заботу, – начал я будто из уважения, но с лёгкой ноткой удивления. – Только вот… вы ведь сами ко мне подошли, да так близко. Если хворь моя и правда опасна, разве не стоило держаться подальше? Но вы, наверное, уверены, что на самом деле я уже здоров, раз рискнули. Верно же?
Его глаза на миг сузились, но он быстро взял себя в руки, поглаживая трость с той же приторной мягкостью.
– Ох, Макс, – протянул он по-доброму, но я заметил, как его пальцы на трости сжались чуть сильнее. – Я же за тебя переживаю, должен был сам убедиться, что ты на ногах. Староста ведь за всех в ответе, знаешь ли.
– Конечно, понимаю, – кивнул я, стараясь, чтобы мой тон звучал искренне, но добавил с лёгкой улыбкой:
– Тогда, раз вы так близко подошли и ничего не боитесь, может, и другим в деревне не стоит меня стороной обходить? Если уж сам староста не опасается, то, видать, и хвори никакой нет, правда?
Его глаза сузились, но улыбка осталась на месте, как приклеенная.
– Мало ты ещё знаешь о приручителях, Макс, мало. Я ведь Зверолов третьей ступени, не могу заболеть от хвори. А вот жители деревни – могут. Так что осторожность, Макс, и ещё раз осторожность, – произнёс он, постукивая тростью по земле, будто ставя точку. – Хворь у тебя может и не заражает сразу, видимо нужно долгое воздействие… Вот лекарь с соседней деревни приедет, всё проверит. А пока держись дома, ради всех нас. И, знаешь…
Он вдруг понизил голос и в его тоне засквозила сталь:
– В лес за питомцами даже не думай соваться. Без разрешения на отлов там делать нечего. Опасно это, да и порядок нарушать не стоит, правда ведь? Ты ведь не хочешь, чтобы тебя выгнали из деревни за непокорство? Не могу я тобой рисковать, Звероловы слишком ценны.
Он чуть наклонился ко мне, и его улыбка стала ещё шире. Я стиснул зубы, стараясь не реагировать на поражение в этой словесной дуэли. Это что получается, он и вправду передаёт тревогу жителей деревни? Действительно имеет иммунитет? Но почему-то и дело косится на мои татуировки?!
– Конечно, – ответил я, сохраняя спокойный тон, – Только, раз вы так заботитесь, может, подскажете, как это разрешение получить? А то что-то никогда не слышал о таком. И вообще, я здоров! Чувствую себя отлично, как вы сами видите, разве не могу я этим зарабатывать? И пользу деревне приносить?
Его пальцы на трости дрогнули, и я заметил, как он на миг замер, прежде чем ответить.
– Разрешение на отлов даже в лесах средней опасности – новая воля короля, слишком уж часто молодые неопытные Звероловы гибнут. Так что, Макс, не торопись, – сказал он, и его голос был почти отеческим. – Всему своё время. Григорий и я, мы-то дело знаем, а ты… ты ещё молод, опыта нет, да и хворь эта… Лекарь разберётся, а там посмотрим. Не будем спешить, ради твоей же безопасности. А то сгинешь в лесах, как отец, кому это надо, да? Пожалей маму. Уж и не хочу тебе напоминать, но в прошлую твою вылазку у Ольги появилось пару седых волосков.
– Понял, – ответил я, чуть пожав плечами, и сжал губы. На этот раз Ефим ударил куда надо, этот момент я ещё не обдумывал.
– Всему своё время, мальчик, – сказал он. – Ты просто поправляйся, а мы разберёмся.
Он развернулся и пошёл прочь, постукивая тростью.
Стёпа смотрел ему вслед, пока старик не скрылся за воротами.
– Да уж, – пробормотал Стёпа. – И что теперь?
– А ты не знаешь, у меня в этом «хозяйстве» удочка есть? – спросил я.
Стёпка почесал затылок и неуверенно выдал:
– Была. Вот только вас же ограбили с год назад, не уверен, что осталась.
– Вот блин, – я разочарованно выдохнул. – Хотел порыбачить.
– В магазине ремёсел продаются, – подсказал парень и улыбнулся.
– Да нет, я…
Наш разговор оборвался на полуслове.
– АХ ТЫ ЗАСРАНЕЦ! КАК ТЫ ПОСМЕЛ?! – раздался яростный вопль мамы. Она выскочила из-за угла дома, глаза её пылали гневом. Чего это она вернулась с работы так рано, часа не прошло?
Глава 3
Ольга подлетела ко мне, как ястреб, глаза её полыхали гневом, а подол платья мотался из стороны в сторону.
Я сидел на лавке у колодца, чувствовал, как деревянная скамья впивается в тощие бёдра, и смотрел на неё, пытаясь сдержать улыбку. Всё понимаю, мать гневается, два года вытаскивала сына с того света, видя, как он угасает. И теперь он, когда едва начал ходить, уже не в кровати, а шатается по двору. Вот только всё никак не мог принять, что эта женщина сейчас будет пытаться меня отчитывать. Меня, мужика за пятьдесят.
Нужно держаться, если улыбнусь – быть беде.
Впрочем, если так и дальше пойдёт, она меня в комнате навсегда запрёт, а это с моими планами не билось. Я привык к свободе. А тут теперь должен лежать и ждать, пока мне очередной горький отвар в глотку зальют? Нет уж, я не для того десятки лет в тайге пробыл, чтобы теперь под одеялом киснуть. С этим точно нужно что-то решать, уж заниматься тренировками и делать что-то по хозяйству она мне не запретит.
– Макс! – выкрикнула мама, остановившись в двух шагах, и голос её дрожал от злости, смешанной со страхом. – Ты что удумал? Едва на ногах стоишь! Хочешь опять слечь, чтобы я тебя потом по кусочкам собирала?
Я почувствовал, как в груди закипает протест. Смотрит на меня, как на немощного, готового разбиться от малейшего толчка. Она сразу переключилась на Стёпу, который стоял рядом, втянув голову в плечи, будто ждал, что его сейчас пришибут.
– А ты, Стёпка, чего натворил? – сказала она холодно, уперев руки в бока. – Вывел его, а если б он упал? Если б хворь вернулась? Ты хоть головой думаешь, или у тебя там солома?
Стёпа замялся, почесал затылок, и я уловил его взгляд.
– Говорил же, убьёт, – шепнул он мне, отступая назад, и я невольно усмехнулся.
– Ну живой же, – бросил я и продолжил:
– Не надо, – старался чтобы голос звучал твёрдо, хоть и в горле почему-то пересохло. – Я в порядке. Видишь, стою, хожу. Не разваливаюсь. А на ноги я сам встал, Стёпка ни при чём.
Выпрямился, опираясь на лавку, и почувствовал, как мышцы почти не ноют от напряжения.
Мама замерла, глядя на меня, и я уже ждал новой порции криков, но вместо этого её лицо смягчилось. Она шагнула ближе, и вдруг её руки обхватили меня, притянув к себе. Я почувствовал тепло ладоней. Она дрожала, вцепившись в мою рубаху, и на миг мне показалось, что сейчас она разрыдается. Я напрягся – слёзы я всегда переносил хуже, чем бурю. Но вместо этого она отстранилась, и я увидел улыбку.
– Я же переживаю, Макс, – сказала она тихо, и в голосе её было больше облегчения, чем упрёка. – Ладно, если тебе и вправду лучше…
Хотел ответить, но она уже повернулась к Стёпе, и тон её снова стал нейтральным.
– А ты, Стёпка, домой иди, – сказала она. – Скоро Ирма придёт, отвар принесёт, не до тебя. Поправится Макс, тогда и наведывайся в гости.
Так-с, а вот это не по плану. Я ещё не всё хозяйство осмотрел, не разобрался, что тут к чему. Конечно, справлюсь и сам, но информацию-то откуда брать? Не с мамой же о лесе разговаривать? Вот уж точно тогда огребу.
– Да подожди, – сказал я. – Стёпа мне помогает. Хочется хозяйство глянуть, понять, что чинить надо. Потом домой пойдёт.
Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло удивление. Понятное дело, так уж вышло, что Макс не особо работал по хозяйству, всегда неохотно и из-под палки, пока отец был жив. Рыбачил, да болтался с друзьями по деревне. С бывшими друзьями.
Мама захлопала глазами:
– Так я Стёпу и не выгоняю! – она повернулась к парню. – Отец твой ждёт, я только что с ним говорила. Срочная работа для тебя появилась, так что не задерживайся.
– Чего за работа? – Стёпа нахмурился, явно не ожидая такого поворота.
– Откуда мне знать, – отрезала она. – Пойдём, говорю, не зли отца! Прослежу чтоб ты в сторону дома пошёл, а то знаю уж тебя!
Стёпа горестно вздохнул, подмигнул мне и не стал спорить. Хлопнул меня по плечу и сказал:
– Я загляну ещё, – сказал он тихо. Наверняка хотел слинять на речку, как любил делать, только не вышло.
Кивнул, глядя, как они уходят, шаги глухо застучали по утоптанной земле. Пыль вилась вокруг их ног, а я остался сидеть.
Взгляд невольно упал на колодец передо мной. Он стоял крепко, сложенный из серого камня, с деревянной крышкой, чуть потемневшей от времени, но без трещин. Веревка была новой, аккуратно смотанной, а ведро – хоть и старое, с потемневшими боками и без дыр. Видно, мама следила за ним, не хуже, чем за мной.
Оно и понятно: вода – это жизнь. Для отваров, для готовки, для всего. Без чистой воды в этом хозяйстве и дня не протянешь. Колодец – это, пожалуй, единственное, что тут в порядке.
Перевёл взгляд на речку, что текла вдоль огорода. Захудалая, мутная, с илистыми берегами, и вода едва шевелится, будто застоявшаяся лужа. По краям росли чахлые камыши, тонкие и пожухлые, будто их высосала засуха.
На поверхности плавали пятна зеленоватой тины, от которых тянуло болотным запахом – сыростью, гнилью и чем-то похожим на прокисшее молоко.
Я прищурился, пытаясь разглядеть, есть ли в этой воде хоть что-то живое, но кроме мутных разводов и редких пузырей, ничего не заметил. Пить из такой речки – верный способ слечь с животом на неделю. Даже для стирки она не годилась: глина и тина забивали бы ткань, а запах сырости въедался бы в одежду намертво. Даже поливать огород такой застойной водой нежелательно, грибки и бактерии никто не отменял. Что уж про остальное думать.
Тьфу, одна морока. Но поймал себя на мысли, что это мне по душе, чёрт побери! Ловить зверя, приводить в порядок речку, чинить хозяйство – да это же, по сути, моя таёжная жизнь. Бо́льшая часть работы, о которой многие и не подозревают. У себя, там, я давно всё наладил, а здесь – новый вызов, от которого кровь закипает. Азарт пробрал до костей, нога так и задёргалась в нетерпении. Любил я в порядок всё приводить, да следить чтоб по уму было – профессия такая.
– Макс, в дом иди, – голос мамы вырвал меня из мыслей. Она стояла у крыльца, уперев руки в бока, и смотрела так, будто я уже одной ногой в могиле. – Бабушка придёт скоро.
Я выдохнул, понимая, что легко не отделаюсь. Придётся говорить начистоту. Обижать её не хочется, и так вижу, почему она такая. Но дай сейчас слабину – буду жалеть ещё долго. Это тело надо закалять, ломать его, пока не окрепнет. Даже работа по хозяйству даст больше, чем горькое пойло бабки Ирмы.
– Не сейчас, – начал я твёрдо, глядя ей в глаза. – Вообще-то всё в порядке, не видишь? Не собираюсь киснуть дома. Неужели не хочешь, чтобы я делом занялся? Двигаться мне только на руку, а не лежать, как бревно.
Она молчала, глядя куда-то в сторону речки, где камыши качались от лёгкого ветра. Видел, как она борется с собой – хочет запереть меня в четырёх стенах, но понимает, что мои слова бьют в точку. Наконец, она медленно кивнула.
– Ладно, – буркнула она, притворно хмурясь, но в голосе проскользнуло облегчение, будто мои слова её слегка обрадовали. – Только не переусердствуй. И в дом всё равно обедать загоню! И от отвара не отделаешься, понял?
Я скривился для вида, пойло-то и вправду мерзкое. Мама вдруг рассмеялась – звонко и задорно, будто помолодела.
– А почему ты с работы так быстро вернулась? Ты до полей даже не добралась, да?
Она на миг застыла, потом небрежно махнула рукой:
– Неважно, – ответила, развернулась и пошла в дом.
Я пожал плечами и остался на месте, чувствуя, как ноги слегка ноют от короткой прогулки. Но сидеть сложа руки – не вариант, и даже хозяйство сейчас не самое важное.
Нужно поймать питомца.
Я не забыл о «Зверином Кодексе», но и сломя голову лететь в лапы какого-нибудь зверя-убийцы не собирался. Аккуратный подход нужен. А поэтому, для начала нужно оглядеться.
Зачем-то подхватил кривую палку, что валялась у лавки и медленно пошёл за мастерскую.
Тут я наткнулся на странное здание – длинное, низкое, сложенное из потемневших брёвен, с добротной крышей. Стены были крепкими, но местами потрескались, и оттуда тянуло сыростью и резким, звериным запахом, будто там когда-то держали скотину.
Я толкнул дверь, и та заскрипела, как ржавая пила. Внутри пыльно, свет еле пробивался через мутное оконце, заросшее паутиной. Пол был усыпан соломой, смешанной с землёй, пахло старым жиром, металлом и чем-то едким, будто кто-то сжёг тут пучок самых разных трав.
На полу валялось несколько клеток – чуть ржавые, разных размеров, но некоторые вполне пригодные для использования, если постараться. В углу громоздилась куча странных приблуд: деревянные рамы с натянутыми верёвками, похожими на сети, но слишком тонкими для рыбы; металлические кольца, вделанные в стены, с обрывками цепей, покрытых ржавчиной; жёлоба, вырезанные из дерева…
Я провёл пальцем по одному из них – шершавому, с въевшимся запахом жира. Для чего это? Чёрт его знает. Ведь умею разбираться в таких штуках, но эти ставили в тупик. Память пацана молчала, как партизан – ничего толкового не подсказывала.
Заметил в углу кучу кожаных ремней, рядом валялись деревянные колышки, выточенные так, будто их вбивали в землю, и пара металлических пластин с отверстиями, похожими на крепления. Всё это выглядело так, будто тут когда-то кипела работа. Неужели для работы приручителя?
Я вышел из здания, чувствуя, как пот стекает по спине. Жара стояла невероятная.
Сел на прохудившийся пень у стены и вытер лоб рукавом. Взгляд сам упал на мои руки, где горели красные татуировки.
Звериный кодекс, значит? Ну, если этот мир хочет, чтобы я ловил питомцев, я не против. Но для начала – неплохо бы смастерить удочку. Одно ясно – денег у меня нет, так что в местной лавке её не купишь. Просить у Ольги денег? Нет, не мой путь!
