— Мы через неделю пойдем обратно на Блуа, — предупредил Матье, надевая шляпу. — Если вы не против, мы бы снова к вам заехали. Есть все равно где-то надо, а кормиться лучше у вас, чем в городе.
— Заезжайте, будем рады, — ответила я, провожая первых гостей до ворот.
Глава 9
Неделя пролетела незаметно. Мы отмыли весь второй этаж, вынесли остов кровати, вдвоем с Мартой отодрали от стены приросший шкаф и отскребли полы щелоком до светлого дерева.
Едва Бастьену полегчало, он первым делом взялся за стол. Выстругал из доски четвертую ногу, укрепил столешницу снизу перекладинами, и стол перестал качаться. Потом свалил обгорелые столбы сарая и перебрал доски по одной: горелые в сторону, целые сложил стопкой. Из них вышли две лавки, простые, без спинок, зато крепкие.
А вчера он взялся за крапиву, и когда добрался до стены, за зарослями обнаружилась дверь. Крапива стояла перед ней так плотно, что мы с Мартой ни разу не заподозрили, что там что-то есть. И как сказал Бастьен, при Люсьо здесь останавливались на ночь постояльцы.
Дверь открылась не сразу и со скрежетом. За ней тянулся узкий коридор, а по обе стороны шли комнатушки, шесть штук, каждая в три шага, с одним окном и лежанкой вдоль стены. Пыль лежала нетронутая, зато сами комнаты сохранились лучше жилых.
Я стояла в коридоре, считала двери и злилась на себя. Ведь смотрела же на дом снаружи. Ведь видела, какой он длинный. Но с объемами у меня всегда было скверно. В прошлой жизни я год прожила в квартире, не подозревая, что за шкафом в коридоре есть антресоль. Но не заметить целое крыло собственного дома мне до сих пор не удавалось.
Марта, когда я ей рассказала об этом, хохотала до слез, и с тех пор всякий раз, когда что-нибудь не находилось на месте, предполагала, что оно, должно быть, в той половине дома, которую мы еще не открыли.
— Мадам, мука кончается, — прервала мои воспоминания Марта, и я обнаружила, что уже с минуту машинально помешиваю опару.
— Сколько осталось?
Марта заглянула в ларь и прикинула ладонью.
— Мисок пять наберется. Может, шесть.
Я посчитала. На тесто уйдет три, на блины еще одна с небольшим.
— На кулебяку хватит. А завтра сходим.
Марта фыркнула — ее все еще забавляло название блюда — и вернулась к своему зайцу.
Сегодня был Иванов день, и город готовился к празднованию с самого утра. По улицам таскали хворост, мальчишки волокли к берегу сухие ветки, на площади у Мартруа складывали костер такой высоты, что верхушку было видно из нашего проулка. Лавки закрылись раньше обычного, а пристань опустела к полудню.
«К закату в Орлеане не останется никого, кто сидит дома»,— так сказала Мадлен, забегавшая утром. А через час к нам заглянул Жак, торжественно вручив мне того самого зайца, за которого и взялась Марта, разобрав тушку на части. Затем она крупные кусочки сложила в глиняную миску и залила красным вином. Разрезанную надвое луковицу тоже утопила в вине, а следом бросила несколько ягод можжевельника и лавровый лист.
— На сутки бы, — вздохнула Марта, поглядывая в миску. — Да где ж их взять.
— А сколько простоит?
— С утра до полудня. Тоже сгодится.
К полудню мясо потемнело, а вино в миске стало почти черным. Марта вынула куски, обсушила их тряпицей, обваляла в муке и обжарила в вытопленном сале — по нескольку штук, не набивая сковороду, как я показала ранее. Обжаренное мясо вернула в горшок, залила процеженным вином из-под маринада, добавила лук, морковь и пучок трав, связанный ниткой. Закрыла крышкой и отправила в устье печи, где Бастьен с утра нагнал ровный жар.
— К ночи дойдет, — сказала Марта, вытирая руки, потом сняла с полки глиняную кружку, внутри которой что-то темнело.
— Это что?
— Кровь. Я собрала, когда Жак только тушку принес. С уксусом смешала, чтоб не свернулась. В соус добавлю.
Я приподняла брови.
— В соус?
— В соус, — с вызовом ответила Марта. — В самом конце, когда снимем с огня. Отец так делал, и его отец. Соус от нее густеет. Только кипятить нельзя, иначе свернется хлопьями, и все пропало.
— Хм… впервые слышу о таком способе, — протянула я, признаться, с сомнением, поглядывая на кружку.
Марта же посмотрела на меня с удивлением: видимо, ждала спора. А я думала о том, что в моей прошлой жизни за такой соус в приличном заведении, наверное, брали бы столько, что стыдно назвать, и подавали бы с французским названием, произнося его с придыханием.
— С удовольствием попробую, — добавила я и вернулась к своему праздничному блюду.
Кулебяку я задумала три дня назад, как только услышала про праздник. Опару я поставила еще утром. Дрожжи разошлись в теплом молоке, я подсыпала муки, размешала все до густоты хорошей сметаны и придвинула миску поближе к печи. И теперь из-под полотенца уже выглядывала пышная белая шапка, вся в мелких пузырях, и стоило ткнуть ее пальцем, как ямка медленно затягивалась обратно.
— Пора, — решила я и потянула миску к себе.
Добавила в опару яйца, растопленное масло, оставшуюся муку и принялась месить. Поначалу тесто цеплялось за пальцы, тянулось следом липкими прядями и никак не желало становиться тем, что мне было нужно, зато минут через десять сдалось: стало гладким, упругим, теплым под ладонями и начало само отходить от стола.
Я еще несколько раз с силой промяла его, собрала в шар и накрыла полотенцем.
— Теперь расти.
— Вы с ним разговариваете? — Марта подняла голову от своего зайца.
— Иногда помогает.
Часа полтора у меня было. И как раз столько требовалось, чтобы разобраться с начинками, потому что кулебяка — это вам не обычный пирог, куда сложил все, что нашлось, защипнул края и отправил в печь. Здесь начинок несколько, каждая должна остаться сама по себе, а между ними нужны тонкие пресные блины, которые удержат сок и не дадут грибам, мясу и каше превратиться внутри в одну общую мешанину.
Со свининой было проще всего. Я мелко изрубила ее ножом, бросила на хорошо разогретую сковороду вместе с луком, и вскоре по кухне потянуло жареным мясом. Лук сделался прозрачным, потом начал золотиться по краям, свинина схватилась коричневой корочкой, и Марта, проходя мимо с миской, чуть задержалась возле плиты.
Следом пришел черед лисичек. Они в конце июня уже появились на рынке, маленькие, крепкие, еще пахнущие лесной сыростью, и отдавали их почти даром — по два су за корзинку. Крупные я разрезала, мелкие оставила целыми и бросила в масло. Сначала грибы дали много воды, но понемногу влага ушла, лисички осели, потемнели и начали поджариваться. Тогда я добавила ложку сливок, перемешала и сняла с огня.
Ячменную крупу сварила не на воде, а на остатках вчерашнего бульона. Она получилась рассыпчатой, но не сухой, каждое зернышко блестело от масла, а горсть мелконарезанной зелени сразу сделала ее веселее на вид. Последними пошли крутые яйца с укропом — и вскоре передо мной уже стояли четыре миски.
Марта наконец не выдержала, отложила нож и пересчитала их взглядом.
— Это все в один пирог?
— В один.
— Не развалится?
— Не должен.
Судя по ее лицу, слово «должен» спокойствия ей не прибавило.
Оставались блины. Я напекла несколько тонких, пресных и почти прозрачных по краям блинов. Есть такие сами по себе было бы скучно, зато от них требовалось совсем другое: лечь между начинками и не пустить сок дальше положенного.
К тому времени тесто подошло так, что полотенце приподнялось над миской. Я обмяла его, выпустив теплый дрожжевой дух, выложила на припорошенный мукой стол и раскатала в длинный овал. Марта уже никуда не уходила. Я чувствовала ее взгляд у себя над плечом и нарочно не торопилась.
Первой на тесто положила ячменную кашу, которую я разровняла и накрыла блином, обрезав лишнее по краям. На него выложила лисички — золотистые, блестящие от сливочного масла, — снова закрыла блином. Потом мясо с луком, еще один блин и наконец яйца с зеленью.
Горка получилась такой высокой, что теперь уже и я посмотрела на нее с некоторым сомнением.
— Мадам, — немедленно заметила Марта, — оно же вывалится.
— Вот сейчас и узнаем.
Я подняла длинный край теста и осторожно уложила поверх начинки, потом потянула навстречу второй. Хватило. Еще и осталось достаточно, чтобы крепко защипнуть шов, перекручивая его пальцами в косичку, как когда-то показывала мне бабушка. Концы подвернула, прижала, а потом наступила самая неприятная часть: эту тяжелую, набитую четырьмя начинками махину требовалось перевернуть и при этом не разорвать.
— Держи противень.
— Держу, — тотчас отозвалась Марта, вцепившись в него обеими руками.
Кулебяка перевернулась на удивление послушно и легла швом вниз. Я выдохнула, расправила бока ладонями и двольно улыбнулась. Перед нами лежал длинный гладкий пирог, чуть приподнятый посередине, и теперь уже можно было заняться красотой.
Из обрезков теста я нарезала тонкие полоски, свернула несколько розеток и пустила их по верху. Три косых надреза для пара, взбитое яйцо поверх и бледное тесто сразу заблестело.
— Красиво. — Марта обошла стол с другой стороны.
— Это еще ничего. Вот когда разрежем...
В печи для кулебяки нашлось место ниже зайца, где жар был мягче. Я задвинула противень и закрыла заслонку. Осталась самая малость, это выдержать час и не заглядывать в печь. Но уже через полчаса по залу плыл запах сдобы, масла и печеного теста, а к нему примешивались жареный лук и грибы.
Я дала ей еще немного времени, потом все-таки вынула противень и осторожно тронула корочку пальцем. Сухая, крепкая, а снизу, от горячего теста, поднимался такой запах грибов, мяса и лука, что рука сама потянулась к ножу. Переложив кулебяку на доску, я накрыла полотенцем, чтобы не слишком быстро остывала и взглянула на Марту, которая уже доставала горшок из печи. Он простоял в печи несколько часов, и стоило ей приподнять крышку, как к запаху свежей выпечки прибавился совсем другой — мясной, с вином и можжевельником.
— Дошел, — решила Марта, подцепив вилкой кусок, и мясо легко отошло от кости. — Соус потом доведу. Вернемся и добавлю кровь. Сейчас нельзя, а то остынет.
Горшок она отставила на край плиты и прикрыла крышкой, а я в последний раз проверила кулебяку под полотенцем. Корочка уже немного отмякла от собственного тепла, но все еще оставалась золотистой, а розетки держали форму.
Оставалось привести в порядок нас самих. После целого дня у печи от меня пахло дымом, тестом и жареным луком, а выбившиеся из прически волосы прилипли к вискам. Мы умылись холодной водой у колодца, наскоро переоделись, Марта сменила передник и чепец, я выбрала одно из тех платьев, которые еще недавно берегла неизвестно для чего.
Бастьен уже ждал у калитки. За неделю борода у него успела отрасти, но сегодня он ее расчесал, надел чистую рубаху и даже отыскал колпак, который сидел набекрень и придавал ему неожиданно праздничный вид. От недавней болезни осталась только худоба да редкий кашель.
— Долго вы. Костры-то без нас зажгут, — проворчал старик. И действительно солнце уже клонилось к крышам, и мы поспешили вслед за соседями, которые один за другим выбирались из домов и вливались в общий поток.
Орлеан было не узнать. Еще днем улицы просто готовились к празднику, а теперь, казалось, будто весь город разом бросил лавки, кухни и мастерские и двинулся к Луаре. Впереди и позади нас шли целыми семьями, перекликались через головы, останавливались подождать отставших. Женщины надели чистые чепцы, у многих на лентах еще виднелись складки после сундуков; мужчины щеголяли в лучших куртках, а особенно несчастный вид имели дети, которых к празднику отмыли, причесали и теперь строго следили, чтобы они не успели изваляться в пыли раньше времени.
Из распахнутых окон тоже смотрели. Где-то на подоконнике устроилась старуха с вязаньем, дальше две девицы переговаривались с кем-то внизу, а над самой улицей висел запах нагретого камня, речной воды, дыма первых костров и еды, которую кто-то предусмотрительно захватил с собой.
Чем ближе мы подходили к берегу, тем теснее становилось. Ниже пристани, где Луара отступала от широкого песчаного плеса, уже возвышался главный костер — огромная куча сухих веток и хвороста, собранная вокруг высокого шеста, увитого зеленью. Мальчишки крутились возле него, пока их не отгоняли взрослые, торговки устроились чуть поодаль с корзинами, кто-то принес кувшины, кто-то хлеб, а по песку уже носились дети, которым все-таки удалось вырваться из материнских рук.
Народу собралось столько, что я не сразу поняла, где кончается толпа. Она все прибывала со стороны города, растекалась вдоль берега, обтекала лодки и телеги, и через несколько минут я уже перестала различать тех, кто шел впереди нас.
— Держитесь рядом, — сказала Марта. — Тут в толчее и кошелек уплывет, и сама уплывешь.
Я машинально проверила карман под юбкой и придвинулась ближе.
Костер зажгли, когда от солнца над крышами осталась только красная полоса. Сначала внизу показался небольшой огонек, почти потерявшийся среди веток, потом сухой хворост затрещал, пламя побежало вверх и вдруг взметнулось так высоко, что по толпе разом прокатился гул. Люди вокруг нас подались вперед, кто-то захлопал, а дети завизжали от восторга.
Почти сразу где-то сбоку запиликала скрипка, ей ответила волынка — не слишком согласно, зато так громко и весело, что свободное место перед костром быстро исчезло. Кто-то первым взял соседей за руки, к ним пристроились еще двое, потом еще, и через минуту вокруг огня уже двигался неровный человеческий круг. Притопывали, выкрикивали что-то музыкантам, сбивались, смеялись и снова находили шаг.
Я отошла немного в сторону, где было меньше толкотни, и только теперь увидела реку. Огонь дрожал в черной воде длинной рваной полосой, но наш костер был далеко не единственным: выше по течению горел еще один, ниже — другой, на противоположном берегу светились сразу несколько, а за излучиной, где начинались деревни, в сумерках то и дело вспыхивали новые. Казалось, сегодня огнями была отмечена вся Луара.
Мадлен я заметила возле самого костра. Она одной рукой держала девчонку лет пяти, а другой что-то горячо ей доказывала; девчонка при этом изгибалась всем телом и упорно тянулась туда, где летели искры.
— Стой смирно, тебе говорят! Гляди-ка, пока мать отвлеклась, она уже лезет.
Тут Мадлен подняла голову, увидела меня и передала ребенка соседке. Та приняла девчонку совершенно спокойно, словно детей здесь весь вечер передавали из рук в руки вместе с корзинами и кувшинами.
— Ну как, хозяйка? Я гляжу, в доме обживаешься?
— Да, в гости заходите.
— Может, и зайду, — с улыбкой ответила женщина и оглядела меня с головы до ног тем же хозяйским взглядом, которым встретила когда-то на пристани, только на этот раз осталась, похоже, довольна увиденным.
— Ишь, округлилась. А то приехала — одни глаза.
Ответить я не успела, Мадлен уже смотрела мне за плечо и вдруг выразительно поморщилась.
— Вон Сюзон тебя высматривает. Держись, сейчас начнется.
Я даже обернуться не успела.
— Милая! — Тетушка Сюзон вынырнула из толпы, вцепилась мне в локоть и немедленно потащила в сторону с такой решительностью, словно весь вечер только того и ждала, когда я попадусь ей на глаза.
— Шапка-то получилась?
— Получилась, тетушка Сюзон.
— А я что говорила! Идемте, идемте, я вас познакомлю.
Через несколько шагов стало понятно, ради кого меня похитили. У перевернутой лодки, подальше от жара и толчеи, устроились три старухи. Одна держала на коленях корзинку, другая обмахивалась сложенным платком, третья сидела, сложив руки на животе, и все трое при нашем приближении одновременно подняли головы.
— Вот она! — объявила Сюзон так, что услышали, наверное, и у соседнего костра. — Та самая, что «Паром» купила.
Меня оглядели разом, неторопливо и придирчиво, как товар на прилавке.
— И живете там? — спросила одна.
— Живу.
— И ничего?
— Ничего.
Вторая переглянулась с первой.
— Ну, знать, врали про сглаз-то.
