Вернувшись на кухню, я залила приготовленную курицу холодной водой, чтобы она только скрылась и поставила котелок на огонь. Спешить не стала: пусть нагревается понемногу и отдает бульону все, что осталось на костях.
Когда вода начала едва заметно подрагивать, на поверхности собралась сероватая пена. Я потянулась за ложкой, но Марта меня опередила, и сама принялась снимать ее, аккуратно ведя от края к середине. Потом переставила котелок туда, где жар был слабее и бульон тихо томился, не доходя до кипения.
— Отец всегда ругался, если бульон кипел, — сказала она, еще немного отодвигая котелок. — Говорил: «Курица уже умерла, Марта, незачем убивать ее второй раз».
Я рассмеялась.
— Разумный был человек.
— Пока сам к плите не вставал. Тогда ему все надо было побыстрее. — Марта собрала с края последний клочок пены и стряхнула его в миску. — А если коренья были, клал корень петрушки, морковь, луковицу. Зимой сушеную зелень. У нас под потолком пучки висели, так однажды кот забрался на полку за салом, свалился и оборвал половину.
— Сало хоть спас?
— Сало спас. Себя тоже, а укроп потом неделю из бочки с водой вылавливали. Отец сказал, что раз уж заплачено, выбрасывать не станет.
— Кажется, с вашим отцом мы бы поладили.
Марта улыбнулась, сгребла со стола луковую шелуху и вытерла доску.
За нашим разговором я не сразу заметила, как изменился бульон. Вода, поначалу мутноватая, стала прозрачной, приобрела легкий золотистый оттенок, а по поверхности разбежались круглые блестящие капли жира. Из котелка тянуло сладковатой морковью, луком и крепким запахом куриного бульона, от которого даже совершенно сытый человек почему-то вспоминает, что от тарелки горячего не отказался бы. А у меня был человек, который три дня почти ничего не ел.
Хлеб размочить в бульоне было проще всего, но после запахов, которыми мы с утра мучили весь дом, кормить Бастьена хлебной размазней мне не хотелось, и я открыла мучной ларь.
— Принеси, пожалуйста, два яйца, — попросила я Марту.
Пока она бегала в погреб, я высыпала на стол несколько горстей муки, собрала ее горкой и сделала в середине широкое углубление. Затем разбила туда два яйца, добавила хорошую щепоть соли и сначала стала размешивать их пальцами, понемногу захватывая муку с краев. Желтая середина быстро загустела. Сначала тесто липло к пальцам клочьями, потом собрало вокруг себя всю муку и превратилось в плотный, неровный комок. Я давила на него основанием ладони, складывала, снова давила, а оно пружинило и упорно норовило вернуться обратно. Через несколько минут руки начали ныть, зато ком постепенно сделался гладким, плотным и теплым от ладоней.
Марта наблюдала за мной с интересом.
— Лапшу задумали?
— Ее.
Я накрыла тесто миской и оставила отдохнуть, а минут через двадцать вернулась к нему. Теперь оно уже не сопротивлялось так отчаянно. Я разделила ком пополам, присыпала стол мукой и раскатала первый пласт — тонко, насколько позволяла скалка. Потом второй.
— Просвечивает.
— Значит, хватит.
Пласты немного подсохли на столе. Я присыпала их мукой, свернула каждый неплотным рулетом и стала резать поперек узкими полосками. Под ножом получались маленькие завитки, но стоило подцепить один пальцами и встряхнуть, как он разворачивался в длинную, тонкую ленту. И едва я рассыпала лапшу по чистому полотенцу, чтобы немного подсохла, со стороны улицы заскрипели колеса.
Мальчишка от старьевщицы вкатил во двор небольшую ручную тележку, на которой лежали свернутый тюфяк, подушка и одеяло. Марта придирчиво осмотрела все еще раз, заставила его перевернуть тюфяк, проверила швы и только после этого отдала мальчишке обещанный су за доставку.
С постелью разобрались быстро, и когда за мальчишкой закрылась калитка, я вернулась на кухню к чугунку, который все это время стоял на краю плиты. До отмеренных четырех часов оставалось всего полчаса, и теперь уже можно было проверить мясо.
Я сняла крышку и заглянула внутрь. За три с половиной часа мясо изменилось до неузнаваемости: куски осели, потемнели, стали почти вдвое меньше, а соус уварился, налился глубоким коричневым цветом и медленно обволакивал ложку. Я поддела один кусок и надавила на него краем ложки. Волокна разошлись без всякого сопротивления.
— Почти готово, осталось добавить маленькие луковки и шкварки, — проговорила я, отправив их в чугунок. Осторожно перемешала, стараясь не разломать мясо, попробовала соус и добавила щепоть соли. — Еще полчаса и садимся ужинать.
— И это тот самый огузок, который мясник до вечера продать не надеялся? — удивилась Марта, заглянув мне через плечо.
— Он самый, — ответила, закрывая крышку.
Бульон тем временем тоже дошел. Я вынула курицу и овощи, процедила жидкость обратно в чистый котелок, с крыла и спинки сняла все мясо, какое смогла найти, и разобрала его пальцами на мелкие волокна. Морковь нарезала тонкими кружками и тоже вернула обратно. Затем бросила лапшу в кипящий бульон. Сначала длинные мучные ленты исчезли на дне, потом одна за другой начали всплывать, светлые, почти прозрачные по краям. Бульон снова закипел, лапша набухла, стала мягче, желтее, и уже через несколько минут в котелке был не просто бульон для больного, а настоящий суп: золотистый, с тонкими лентами теста, белыми волокнами курицы и кружочками сладкой моркови…
— Кхм... — донеслось с тюфяка. Я обернулась. Бастьен уже не спал и смотрел в сторону плиты.
— Пить хотите? — спросила я, потянувшись за кружкой с теплым отваром.
— Есть, — после короткой заминки признался он.
— Это хороший знак, — с улыбкой проговорила я, — но сначала лекарство.
Я отмерила ложку аптекарского сиропа. Бастьен проглотил, скривился от лакричной сладости и потянулся за кружкой.
А я уже налила суп в миску и принесла ему вместе с ложкой. Бастьен сел, привалившись спиной к стене, и первую ложку съел осторожно, потом вторую. На третьей подцепил лапшу, посмотрел, как длинная лента свисает обратно в бульон, и отправил ее в рот. Ел он медленно, вылавливал даже самые мелкие волокна курицы, а когда на дне осталось совсем немного, взял миску обеими руками и допил все до капли.
— Еще?
Бастьен покосился на котелок, но все-таки покачал головой.
— Хватит пока.
И правильно. После трех дней почти без еды одной миски горячего супа ему было более чем достаточно. Я забрала пустую посуду, а Марта тем временем уже собирала со стола хлеб, ложки и миски: ужинать мы решили во дворе, где после жаркого дня, наконец, потянуло прохладой от реки.
Когда мы во второй раз прошли мимо Бастьена, он еще лежал смирно. На третий я услышала за спиной возню и обернулась: одеяло уже валялось в ногах, а сам старик сидел на краю тюфяка и нашаривал башмаки.
— Это вы куда собрались?
— А куда все, туда и я. Належался.
— У вас утром жар был.
— Утром был, сейчас нет.
С этим неопровержимым доводом спорить было трудно, особенно когда человек уже сунул одну ногу в башмак и тянулся за вторым. Я молча подала ему куртку.
— Еще чего.
— Или надеваете, или остаетесь здесь.
Бастьен смерил меня тяжелым взглядом, однако куртку взял и натянул поверх чистой рубахи, что я сочла безоговорочной победой и благоразумно никак не прокомментировала.
До двора он дошел сам. Только возле колодца шаг замедлил, ухватился за край стола и несколько мгновений стоял так, будто просто разглядывал, куда ему сесть. Я тоже очень внимательно занялась свечой, которую никак не удавалось поставить ровно. Марта оказалась понятливой и промолчала. Наконец Бастьен опустился на край лавки, вытянул ноги и привалился плечом к стене.
Чугунок я вынесла последним, и поставив его на толстую доску, оглядела собравшихся.
— Ну что? Пора, — объявила я и с некоторой торжественностью подняла крышку.
— Такое и господам не подают, — пробормотала Марта, заглядывая внутрь чугунка, где мясо лежало в темном, блестящем соусе, почти черное по краям; между кусками золотились луковки, виднелись мягкие кружки моркови и подрумяненные шкварки. А запах вина, чеснока, тимьяна и жареного мяса за четыре часа томления сделался таким густым и насыщенным, что даже Бастьен, недавно уверявший, будто с него довольно, повернул голову к столу.
— Вам только попробовать, — сказала я и положила ему кусочек мяса размером с грецкий орех, немного моркови и ложку соуса.
Марта тем временем уже добралась до мяса, и по ее лицу медленно расплылось такое удовольствие, что я невольно улыбнулась.
— Мадам, это же была старая корова.
— Была.
— Ее же три часа вари и не разжуешь.
— Четыре. И не варить, а тушить на медленном огне.
Марта покачала головой и снова потянулась к чугунку за соусом. Тот получился густым, темным, с легкой винной кислинкой и сладостью моркови, а тимьян отдавал пряной горечью где-то на самом краю вкуса. Мясо расходилось под ложкой на мягкие волокна, а хлеб мы вскоре перестали отламывать к мясу и просто макали в подливку, собирая ее со дна тарелок.
За едой двор как-то незаметно затих. Солнце уже ушло за крыши, камни начали отдавать накопленное за день тепло, от Луары тянуло вечерней прохладой. Где-то на набережной еще перекликались грузчики, временами доносился плеск воды, но здесь, за стенами двора, было удивительно спокойно.
Бастьен свою маленькую порцию доел всю и теперь сидел, обхватив ладонями кружку с теплым отваром. Щеки у него все еще были нездорово красными, зато взгляд прояснился, и временами он даже вставлял слово в наш с Мартой разговор.
Я как раз потянулась за хлебом, когда со стороны улицы донесся стук колес. Сначала никто из нас не обратил внимания — мало ли телег проходит по улице, — но стук приближался, потом стал реже и, наконец, смолк у самого входа в проулок. Звякнула сбруя, лошадь фыркнула, и совсем близко послышались мужские голоса.
— Да говорю тебе, здесь.
— Пусто здесь, Матье. Ворота заперты.
— Погоди.
Бастьен, до этого гревший руки о кружку, поднял голову.
— Матье?..
— Знаете его?
Старик не успел ответить: в калитку постучали. Я поднялась из-за стола. Марта тоже привстала, но Бастьен уже поставил кружку и, опираясь ладонью о стол, повернулся к калитке.
За ней стояли двое. Оба немолодые, в дорожном платье, а за их спинами в проулке темнела груженая телега под холстиной; лошадь, опустив голову, уже щипала траву у стены.
Тот, что стоял ближе, снял шляпу.
— Доброго вечера. Простите, что беспокоим на ночь глядя. Матье Лурье, торгую скобяным товаром, а это мой компаньон Гийом.
Второй тоже снял шляпу, но вместо приветствия вдруг посмотрел куда-то поверх моего плеча. Матье проследил за его взглядом и переменился в лице.
— Да чтоб меня... Бастьен?
— Матье Лурье, — проговорил старик, всматриваясь в гостя. — Все железом торгуешь?
— А ты все никак не помрешь, старый упрямец. — Матье расплылся в улыбке.
— Не дождался?
— И не собирался.
— Мы тут проездом из Блуа, идем на Питивье, — продолжал Матье. — И вот какое дело. Лет семь назад мы этой дорогой ездили часто и всякий раз ночевали в подворье у старого моста. У хозяина тут кухня была... — Он замялся. — Словом, помню я, как здесь кормили. И нынче, как поравнялись, гляжу вроде то самое место, а оттуда пахнет.
Гийом за его спиной шумно потянул носом и промолчал так выразительно, что стало ясно: именно он и настоял свернуть.
— Место то самое, — сказала я. — Только подворья тут больше нет. Хозяин умер шесть лет назад, дом стоял пустой, а я его недавно купила.
Матье помрачнел и повертел шляпу в руках.
— Вот оно как. Люсьо все-таки не стало... Жаль. Хороший был человек. Что ж…
Они уже собирались уходить. Оба явно понимали, что прежнего подворья больше нет, а проситься за стол в чужой дом было бы совсем другим делом. Только Гийом еще раз посмотрел в сторону чугунка так тоскливо, что я не выдержала.
— Постойте. Ужин у меня для себя приготовлен, и если вас это устроит, садитесь.
Матье остановился на полуобороте.
— Хозяйка, мы заплатим, — сказал он быстро, будто боялся, что я передумаю.
— Там поглядим.
Гийом уже привязывал лошадь. Пока они распрягали ее и умывались у колодца, мы с Мартой метались по кухне. Посуды у меня было четыре тарелки, из которых три мы только что запачкали, и Марта домыла их с такой скоростью, какой я от нее не ожидала. Я нарезала хлеб, вынесла кувшин с водой и подумала было про вино, но вина в доме не осталось ни капли: все ушло в чугунок.
— Вина нет, — сказала я, ставя перед ними тарелки. — Есть колодезная вода и травяной отвар.
— Воды, — сказал Гийом, и это было первое слово, которое я услышала от него за столом.
Я положила обоим, не жалея: по несколько кусков мяса, луковки, морковь и столько соуса, чтобы хлебу было в чем утонуть. И едва гости взялись за ложки, за столом тут же стало тихо. Матье, еще минуту назад не закрывавший рта, больше ничего не рассказывал, Гийом тоже молчал, а вскоре в ход пошел хлеб — густой соус собирали со дна тарелок до последней капли.
— Хозяйка, — наконец заговорил Матье, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я тридцать лет по этой дороге езжу, ел во всех трактирах от Тура до Питивье, а такого мяса не пробовал нигде. Что мы должны?
Вот тут я и растерялась. Я умела торговаться, покупая, но сколько стоит то, что ты приготовила для себя и разделила с чужими людьми, я не знала совершенно. Обед в приличном трактире стоил су пятнадцать с человека, но у меня не трактир, у меня двор с колодцем и стол на трех ногах.
— Тридцать су за двоих, — сказала я, решаясь.
Матье хмыкнул, полез за пазуху и отсчитал мне на ладонь три ливра.
— Это много, — возразила я, успев увидеть в его кошельке те самые тридцать су.
— Я считать умею, мадам. Тридцать за ужин, а остальное за то, что ради него мы в следующий раз снова свернем с дороги.
— И все же это слишком много.
— Я немало лет по трактирам ем и знаю, чего стоит хороший ужин, так что берите.
— Спасибо, — поблагодарила я, зажав в кулаке монеты, первые в этом веке, заработанные моими собственными руками.
