Марта это конечно заметила.
— Погодите хлеб таскать, — сказала она, сдерживая улыбку и продолжая мешать. — Еще соус не пробовали.
Когда лук достаточно подрумянился, она присыпала его ложкой муки, тщательно размешала, чтобы не осталось белых комочков, и дала муке немного прожариться в сале. Только после этого мы принесли из погреба миску с говядиной. Марта сняла мясо на доску, а застывший бульон выложила в сотейник, где он почти сразу растаял, смешался с луком и постепенно загустел.
— А теперь то, без чего миротон не получится, — объявила Марта, снимая с полки бутыль с уксусом.
Отмерять она ничего не стала: плеснула на глаз, следом положила хорошую ложку горчицы, размешала и протянула ложку мне.
— Пробуйте.
Я попробовала. После сладкого жареного лука уксус сначала показался резким, но почти сразу вкус выровнялся, горчица добавила остроты, и вчерашний бульон уже совершенно не напоминал тот, в котором сутки назад варилась говядина. Я машинально потянулась за ложкой еще раз, однако Марта успела отвести сотейник.
— Корнишоны режьте, — распорядилась она, явно довольная произведенным впечатлением. — Тоненько, кружками.
Огурчики мы купили у бакалейщика на прошлой неделе — маленькие, крепкие, соленые, с укропом. Пока я нарезала их, Марта взялась за говядину. Она клала кусок на доску волокнами поперек ножа и снимала ломтик за ломтиком, стараясь делать их одинаковыми, не толще мизинца.
— Только поперек режьте, если сами будете готовить, — сказала она, показав мне очередной ломтик. — Вдоль нарежете — будете потом жевать мочало. И мясо кладут в самом конце. Оно уже вареное, второй раз кипятить его незачем.
Когда соус был готов, Марта добавила нарезанные корнишоны, затем осторожно опустила туда ломтики говядины и несколько раз провела ложкой от края к середине, чтобы густая подлива покрыла каждый кусок. На сильный огонь сотейник она больше не возвращала, а оставила возле жара лишь на несколько минут, после чего мы переложили все в широкую глиняную форму.
Я растерла между ладонями несколько кусков черствого хлеба и густо засыпала крошками мясо, Марта разложила сверху маленькие кусочки масла, и только тогда мы поставили форму в печь.
Примерно через полчаса я заглянула внутрь. Хлебная корочка уже подрумянилась, масло впиталось в крошки, а по краям формы лениво вспухивал темный луковый соус. Когда я приоткрыла дверцу шире, жар вынес в кухню такой запах жареного лука, уксуса и мяса, что со двора почти сразу донесся особенно неудачный удар топора.
Я выглянула в окно. Тибо сердито выдергивал лезвие из чурбака, а Бастьен по-прежнему занимался ставнем.
Мэтр Куро появился после полудня, как раз тогда, когда мы сели обедать. Я ждала его ближе к вечеру и потому не сразу поняла, кто вошел во двор вслед за мальчишкой от собора. Мужчина оказался невысоким, крепким, с обветренным лицом и быстрыми темными глазами; пока он шел от калитки к крыльцу, мне показалось, что он успел осмотреть и дом, и черепицу, и ставни, и даже свежие поленья возле стены.
В зале он снял шляпу и поклонился с той мерой учтивости, которую счел подходящей для вдовы, державшей постоялый двор.
— Мадам Мерсье? Мэтр Жером Куро, — представился он, выпрямляясь. — Пьер сообщил, что вы желаете меня видеть. Причем сообщил так старательно, что, полагаю, слышала половина соборной площади.
— Я просила передать погромче и непременно в правое ухо, — призналась я, отодвигая для него стул. — Но, раз уж вы застали нас за обедом, садитесь. Дела никуда не уйдут.
Куро посмотрел на стоявшую посреди стола форму с миротоном и без дальнейших уговоров снял перчатки.
— Дела действительно подождут, мадам, — согласился он, устраиваясь за столом. — А вот хороший обед имеет дурную привычку остывать.
Марта поставила перед ним тарелку, положила рядом хлеб и отошла к печи. Разговаривать за едой Куро, похоже, не любил. Он попробовал миротон, отломил хлеба, собрал им соус и попросил еще кусок, и только после того, как тарелка опустела, откинулся на спинку стула, вытер губы салфеткой и посмотрел на меня.
— Полагаю, мадам, вы хотите, чтобы я снял у вас комнату, — произнес он, складывая салфетку возле тарелки.
— Я хочу сохранить обеды для вашей артели, — ответила я, пододвигая к себе счетную книгу. — А для этого подрядчик соборных работ должен числиться моим постояльцем.
Куро нисколько не удивился. Он сцепил пальцы на животе и некоторое время молча меня разглядывал.
— Это я уже понял. Пьер успел прокричать мне половину вашей беды, остальное было нетрудно додумать. Цех пожаловался, ведомство взялось за проверку, и без моего имени в книге вы лишитесь восьми оплаченных обедов в день. Я ничего не упустил?
— Ничего, — признала я, уже начиная подозревать, что разговор окажется дороже, чем мне хотелось.
— Тогда посчитаем, — предложил Куро и придвинул к себе пустую тарелку, словно собирался считать прямо на ней. — Комната мне не нужна, потому что в Орлеане я останавливаюсь у свояка на Бургони и не плачу ему ни су. Значит, если я сниму комнату здесь, платить буду не за кровать, которой не воспользуюсь, а за услугу, которая нужна вам.
Возразить было не чего, и Куро, судя по его лицу, прекрасно это понимал.
— Десять су в неделю, — продолжил он, дав мне время самой прийти к тому же выводу. — В книге запишете все как положено: Жером Куро из Блуа, комната, десять су за неделю. А по субботам, когда я приезжаю к артели с деньгами, обедаю здесь без платы.
— За десять су в Орлеане можно снять самую дешевую комнату на одну ночь, а вы хотите получить ее на семь дней, — заметила я, закрывая книгу.
— Совершенно верно, — подтвердил Куро и наконец улыбнулся. — Я двадцать лет считаю камень, известь, поденную плату и все остальное, что люди стараются продать мне подороже. Если бы комната понадобилась мне, а вы об этом знали, мадам, сомневаюсь, что проявили бы больше милосердия.
— По субботам обед, но не ужин, — согласилась я, снова открывая книгу. — И если число работников на соборе увеличится, за каждого нового человека вы платите те же три су.
Куро протянул руку за пером.
— По рукам. Только дайте мне то, что поострее: почерк у меня скверный и без помощи тупого пера.
Запись он сделал сам, медленно и с таким нажимом, что перо поскрипывало по бумаге: «Жером Куро, подрядчик соборных работ, из Блуа. Комната на неделю, десять су». Ниже поставил подпись, достал кошель и отсчитал на стол десять монет.
Я собрала их и только теперь поняла, насколько удачно мэтр устроил собственный постой. Дешевле этой комнаты в Орлеане, пожалуй, действительно никто не снимал.
Уже у калитки Куро остановился, надел шляпу, еще раз оглянулся на дом и вдруг сказал:
— Миротон у вас правильный. Возле Блуа, на почтовой дороге, готовят почти так же. Не ожидал встретить его здесь.
— Марта как раз родом из-под Блуа, — объяснила я, придерживая калитку.
— По уксусу заметно, — отозвался он и, поклонившись, вышел на улицу.
Марте я передала его слова без изменений. Она выслушала меня возле плиты, фыркнула, словно мнение какого-то подрядчика из Блуа ее совершенно не занимало, и продолжила мыть сотейник. Однако минут через десять я услышала, как она напевает себе под нос старую трактирную песенку.
— Десять су, — пожаловалась я, высыпав монеты на стол. — Он сторговал недельную комнату за десять су и еще субботний обед получил в придачу.
— Мэтр Куро каждую субботу торгуется с Пьером, а Пьер сорок лет камень кладет и все равно ругается после каждого расчета, — заметила Марта, вытирая руки. — Зато артель останется у нас. Восемь человек, по три су, шесть дней в неделю. Вот и считайте, много ли вы потеряли.
Считать я умела. Сто сорок четыре су за обеды против десяти, полученных с Куро за комнату, и стоимости одного субботнего обеда выглядели вполне утешительно. И все же урок я запомнила: в следующий раз обсуждать деньги с мэтром Куро следовало до того, как Марта поставит перед ним тарелку.
Готье пришел под вечер, когда солнце уже опустилось к крышам и во дворе стало прохладнее. Я заметила его из кухонного окна: он вошел, придержал за собой калитку, поздоровался с Бастьеном и, прежде чем подняться на крыльцо, на мгновение задержал взгляд на Тибо, который складывал возле стены наколотые за день поленья.
— Книга при вас, мадам? — поинтересовался Готье, когда я вышла ему навстречу, и снял перчатки.
— При мне. И сегодня в ней появилась новая запись, — ответила я, проводя его в зал.
Я достала книгу из ящика, положила перед ним и открыла на нужной странице. Готье сразу нашел имя Куро, прочитал всю строку до конца, потом вернулся к началу и постучал пальцем возле указанной суммы.
— Десять су за неделю, — заметил он, подняв на меня глаза.
— Комната небольшая, окно выходит во двор, мебель самая простая, — объяснила я с совершенно серьезным видом, хотя по дрогнувшему уголку его рта поняла, что оправдания получаются не слишком убедительными.
— Не сомневаюсь, — отозвался Готье, еще раз взглянув на запись. — К счастью для вас, закон не устанавливает цену комнаты. Мне достаточно убедиться, что постоялец существует, плата внесена, а его имя записано в книге. Все это здесь есть, поэтому артель можете кормить и дальше.
После вчерашнего разговора я именно на это и рассчитывала, но услышать окончательное решение все равно было приятно.
— И вы даже не спросите, зачем подрядчику из Блуа понадобилась комната в доме, где он не собирается ночевать? — спросила я, убирая книгу.
Готье надел перчатки, разгладил пальцами кожу и только потом посмотрел на меня.
— Непременно спрошу, мадам, когда мне понадобится новый повод сюда прийти. Пока старые еще не закончились.
На ужин он не остался, хотя Марта как раз начала накрывать на стол. Готье сослался на бумаги, которых после сегодняшней проверки у него только прибавилось, и я вышла проводить его.
Тибо к этому времени заканчивал с поленницей. Он принес последнюю охапку, опустился на корточки и принялся укладывать дрова возле стены, поправляя каждое полено, пока ряд не получился ровным. Чтобы пройти к калитке, Готье пришлось миновать его совсем близко.
— Неплохо для первого дня, — заметил он, посмотрев на аккуратно сложенные поленья.
Тибо поднял голову. Потом медленно выпрямился, все еще держа в руке одно полено.
— Кто вы такой?
— Реми Готье, досмотрщик пошлинного ведомства при орлеанской пристани, — представился он спокойно, после чего надел шляпу и слегка поклонился мне. — Благодарю за книгу, мадам Мерсье. Доброго вечера.
Готье вышел на улицу, а я закрыла за ним калитку и только тогда повернулась. Тибо все еще стоял возле поленницы. Пальцы его сжались вокруг полена так сильно, что побелели костяшки, и мне пришлось подойти и забрать деревяшку прежде, чем он сам заметил, что делает.
— Пойдем в дом, — тихо сказала я, кивнув на открытые кухонные окна. — Здесь не надо.
Он пошел за мной, но едва мы миновали кухню и оказались в зале, резко отдернул руку, когда я попыталась направить его к дальнему концу стола.
— Пошлинное ведомство, — выговорил Тибо, повернувшись ко мне. Голос у него был хриплым, совсем не похожим на обычный мальчишеский. — Отец тоже там служил. Такие же приходили к нам с бумагами, считали, кланялись, называли его господином Гранье, а потом такие же нашли деньги, которых он не брал, и привели людей, которых он никогда не видел. А ты этого человека сюда пускаешь. За свой стол сажаешь, кормишь, улыбаешься ему.
— Готье не имеет отношения к делу твоего отца, — ответила я, отодвигая стул, но Тибо даже не посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь? — бросил он, шагнув следом. — Он же только и делает, что вынюхивает. Такие всегда вынюхивают. Сначала приходят будто бы считать бочки и бумаги, а потом...
Он осекся, резко отвернулся и провел рукавом по лицу. Я не стала ни подходить, ни снова предлагать ему сесть, а устроилась сама и подождала, пока он повернется.
— Твоего отца я знала три года, — начала я, положив руки на стол. — Он проверял каждый счет от зеленщика, потому что терпеть не мог, когда его обманывали даже на несколько су. Однажды ювелир ошибся со сдачей в его пользу, и Ансельм на следующий день отправился через полгорода, чтобы вернуть деньги, а потом еще неделю ворчал, что из-за чужой невнимательности потерял половину утра. Я помню это, Тибо. Поэтому не верю ни в деньги, которые якобы нашли, ни в показания людей, которых он будто бы подкупил.
Тибо слушал, стоя напротив, и чем дольше я говорила, тем сильнее выпрямлял спину.
— Все так говорили, — произнес он наконец, с трудом удерживая голос ровным. — Что не верят. Родня тоже не верила. Только после суда дверь нам больше не открыла.
— Поэтому я не собираюсь останавливаться на словах, — сказала я и придвинула к себе свечу, хотя света еще вполне хватало. — Я хочу узнать, откуда взялись те деньги, кто дал показания против Ансельма и почему все сошлось именно на нем. Если его обвинили ложно, значит, кто-то очень постарался, чтобы суд поверил в обратное. Вот этого человека я и хочу найти.
Тибо нахмурился, впервые за весь разговор не отводя от меня глаз.
— Зачем тебе это? — спросил он уже тише и, кажется, действительно хотел услышать ответ.
— Потому что Ансельм был моим мужем, а ты его сын. Этого мне достаточно.
Тибо ничего не ответил. Из кухни доносился звон посуды, во дворе Бастьен продолжал возиться со ставнем, время от времени постукивая молотком, и оттуда же тянуло свежей древесиной от сложенных у стены поленьев. Наконец Тибо отвернулся и направился к лестнице.
Я его не остановила.
За ужином место Тибо осталось пустым. Марта, расставляя тарелки, вопросительно посмотрела на меня, но я лишь покачала головой, и она ничего не спросила. Суконщик с Антуаном поели, обсудили завтрашнюю дорогу и вскоре поднялись к себе, Бастьен устроился за печью, а когда Марта закончила с посудой и тоже ушла наверх, я осталась одна.
Спать все равно не хотелось, поэтому я достала счетную книгу и еще раз занялась сегодняшними расходами. Вписала десять су Куро, рядом сделала пометку о субботнем обеде, пересчитала деньги от артели, потом проверила сумму еще раз. На этот раз ошибку искать не пришлось, и после последней цифры я закрыла чернильницу, вытерла перо и некоторое время просто сидела, слушая, как в кухне потрескивают остывающие угли.
Свеча успела прогореть почти на треть, когда наверху скрипнула половица, а следом послышались шаги.
Тибо спускался медленно. По лестнице он шел осторожно, прижимая к груди что-то тяжелое, и, войдя в освещенную часть зала, остановился возле стола.
В руках у него был небольшой деревянный сундучок. Темное дерево потерлось на углах, железные накладки местами тронула ржавчина, а ручка на крышке была отполирована до блеска. Я смотрела на нее несколько секунд, пока не вспомнила кабинет Ансельма и полку за письменным столом. Сундучок стоял именно там. Во время долгих разговоров муж иногда протягивал руку назад и рассеянно проводил большим пальцем по этой самой ручке, даже не оборачиваясь.
Тибо поставил сундучок передо мной.
— Он был у меня в узле, — сказал он, придерживая его обеими руками. После этого Тибо расстегнул ворот рубахи и вытянул наружу шнурок. Рядом с маленьким нательным крестиком на нем висел темный ключ; мальчик снял шнурок через голову, отделил ключ и положил возле сундучка.
— Отец привез его в коллеж в конце зимы, когда приезжал в последний раз, — продолжил Тибо, не сводя глаз с крышки. — Сказал спрятать и никому не показывать. Если станут спрашивать, что он мне передавал, отвечать, что ничего. Я спрятал под половицей в дортуаре, а когда меня выгнали, пришлось ночью лезть обратно через окно.
Я посмотрела на него.
— Ты вернулся туда один?
Тибо дернул плечом, словно ничего особенного в этом не видел.
— А с кем мне было возвращаться?
Спрашивать дальше я не стала. Вместо этого взяла ключ и поднесла к замку.
— Можно?
Он не ответил сразу. Провел пальцами по краю крышки, потом все-таки убрал руку.
— Я потому и принес.
Ключ еще хранил тепло его тела. Я вставила его в скважину и осторожно повернула, придерживая сундучок другой рукой. Механизм не заело, щелкнул он едва слышно, и я подняла крышку.
Сверху лежала связка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. Почерк на верхнем конверте был женский, ровный, с длинными наклонными росчерками. Тибо тоже посмотрел на письма и машинально накрыл их ладонью, но через мгновение руку убрал.
Под письмами лежал плотный лист с печатью. Я развернула его и прочитала несколько первых строк: служебная аттестация Ансельма, выданная за несколько лет до суда. Начальство отмечало его усердие, честность и исправное исполнение обязанностей, а внизу стояла размашистая подпись человека, который впоследствии, насколько я помнила, ничем ему не помог.
Этот лист я тоже отложила. Теперь стали видны бумаги, занимавшие почти все остальное место: несколько тонких тетрадей без переплета и отдельные листы, собранные в связки. На верхнем Ансельм собственной рукой вывел столбцы дат, номеров и сумм. Записи шли одна под другой плотно, без пустых строк; кое-где возле цифр стояли короткие пометки, сделанные более мелким почерком.
— Я пытался читать, — сказал Тибо, наклонившись над столом, но рук к бумагам больше не протягивал. — Там почти одни цифры. Я думал, может быть, ты поймешь.
Я взяла верхний лист. Несколько первых строк ничего мне не сказали, поэтому я прочитала их еще раз, уже медленнее, сверяя даты с номерами в соседнем столбце. Потом перевернула страницу. Столбцы тянулись дальше, и я придвинула свечу ближе.
Глава 14
