Ансельм вел записи аккуратно и дотошно, видимо больше доверяя чернилам, чем чужой памяти. Каждую строку он начинал с одной из трех литер — «П.», «Р.», «Н.», — затем ставил дату, номер речной накладной и несколькими словами обозначал груз: «соль казенная», «вино анжуйское», «зерно босское». Дальше шли две колонки цифр.
Сначала я решила, что он просто переписывал ведомости, и только на третьей странице заметила, что цифры в колонках не совпадают.
В первой Ансельм указывал сбор, положенный по тарифу ведомства. Во второй — сумму, которую на самом деле приняли с владельца груза.
Я вернулась к началу и стала считать.
Пять ливров. Семь. Здесь всего тридцать су. Дальше двенадцать ливров с одной барки и шесть с другой. Суммы были небольшие, такие легко потерять среди десятков накладных, особенно если никто не собирался искать. Но строки занимали страницу за страницей, за сентябрем шел октябрь, потом ноябрь, менялись грузы, названия судов и фамилии негоциантов, а разница оставалась.
Я дочитала первую тетрадь, взяла вторую и только тогда посмотрела на сундучок. Там лежали еще две.
Четыре года. Если сложить хотя бы то, что я успела просмотреть за последний час, получалась сумма, которой иному чиновнику хватило бы до конца жизни.
— Что там?
Тибо все это время стоял по другую сторону стола. Сесть я ему предлагала еще в самом начале, но он словно не услышал, а теперь вытянул шею, стараясь разглядеть перевернутые ко мне страницы. От свечи его тень доходила до потолочных балок и шевелилась всякий раз, когда он переминался с ноги на ногу.
— Теневая бухгалтерия, — сказала я и тут же поморщилась.
— Что?
— Двойные записи. Иди сюда.
Он обошел стол, и я повернула тетрадь так, чтобы ему было видно.
— Вот тариф. Смотри на первую колонку. Столько полагалось получить с этой барки по закону. А здесь Ансельм записал, сколько с нее взяли на самом деле. Видишь разницу?
Тибо нахмурился и провел пальцем от одной цифры к другой.
— Пять ливров.
— Здесь пять. На следующей строчке двенадцать. Потом опять пять, три, семь… По отдельности немного. А теперь представь, сколько барок проходит за месяц.
— Отец это все записывал?
— Похоже, что да. День за днем.
— Зачем?
— Вот это нам и предстоит выяснить.
Я открыла последнюю страницу, перевернула ее и остановилась. На обороте Ансельм писал уже иначе. Исчезли ровные строки, буквы стали крупнее, местами перо так сильно вдавилось в бумагу, что след проступил с другой стороны. Несколько слов он зачеркнул, одно написал поверх другого, а дату вообще вынес на поле.
Я поднесла свечу ближе.
«Сентябрь. Барки негоцианта Дюваля прошли Орлеан без досмотра, по распоряжению из Парижа, переданному на словах. Разница против тарифа — четыре тысячи двести ливров. В ведомость не внесено. Доля ушла через шевалье де Б».
Ниже Ансельм дважды провел пером вокруг следующей записи.
«Если бумаги попадут к судейским, виновным объявят того, чья подпись стоит на пропускном свидетельстве. Моя подпись там стоит. Мне обещали, что вопросов не будет, но на такие обещания полагаться нельзя. Копии накладных спрятаны у Сен-Дени».
Я прочитала один раз, потом еще, пытаясь понять. Ансельм подписал пропускное свидетельство? Почему? Ему подсунули его среди других бумаг, велели подписать, сославшись на распоряжение сверху, или он прекрасно понимал, что делает? Последнее мне не нравилось настолько, что первой мыслью было сразу его отвергнуть, но именно этого делать я не имела права.
Еще вчера я рассказывала Тибо про ювелира, которому Ансельм вернул лишние су, и приводила это как доказательство его честности. А теперь передо мной лежала бумага, написанная его собственной рукой, и на ней он сам признавал: под незаконным пропускным свидетельством стоит его подпись.
Я перечитала запись в третий раз и закрыла тетрадь. Пока у меня не было ни одной причины выбрать одну из трех версий. А вот приписка, что распоряжение пришло из Парижа и кто такой шевалье де Б, меня сейчас интересовало куда больше.
Я провела пальцем по краю обложки и невольно вспомнила человека, который после казни Ансельма явился к его вдове с соболезнованиями. Немолодой вельможа оплатил долги по квартире, предложил содержание, а после отказа не исчез, как исчезли почти все прежние знакомые. Он возвращался к этому разговору снова и снова, терпеливо, почти учтиво, будто был уверен, что рано или поздно ей просто некуда будет деваться.
До сегодняшнего вечера я полагала, что прекрасно понимаю его настойчивость. Теперь я уже не была в этом уверена.
— Ты знаешь эти имена? — прервал мои мысли Тибо, взирая на меня через свечу. — Дюваль и этот... шевалье.
— Некоторые фамилии я слышала. Негоцианты, чиновники, посредники. Но услышать фамилию и доказать, что человек виновен, — далеко не одно и то же.
Тибо нахмурился и ткнул пальцем в тетрадь.
— Здесь же все написано. Каждый су. Можно отнести судье и показать.
— Что именно ты ему покажешь?
— Это.
Он даже придвинул тетрадь ко мне, словно я могла не понимать, о чем речь.
— Бумаги твоего отца, — сказала я. — Человека, которого тот же суд уже признал виновным в торговле разрешениями. Как ты думаешь, что скажет судья? Что Ансельм разоблачал чужое воровство? Или что преступник записывал собственные доходы?
Тибо открыл рот и ничего не ответил.
— А люди, чьи фамилии стоят в этих тетрадях, — продолжила я тише, — наверняка знают, в какую дверь постучать и кому напомнить об услуге. Ты принесешь бумаги утром, а к вечеру о них будут знать все, кому знать не следует. И если очень не повезет, из канцелярии тебя проводят двое. Только не до дома.
Он отшатнулся от стола. Пальцы сжались так сильно, что на одной из холщовых повязок проступило маленькое бурое пятно.
— Значит, спрятать обратно? — спросил он после паузы. — И забыть?
— Нет.
Я собрала тетради, уложила их в сундучок и повернула ключ.
— Забывать мы ничего не станем. Я прочитаю каждую запись, выпишу фамилии, даты и номера накладных. Потом попробуем найти тех, кто еще жив и кому есть что рассказать. Если у Сен-Дени действительно сохранились копии, доберемся и до них. Но не сейчас и не напролом.
— А сейчас?
— А сейчас ты будешь колоть дрова, носить воду и учиться не рассказывать всему свету о том, что лежит в этом сундучке.
Он ничего не сказал. За окнами давно стояла ночь. От кухни еще тянуло остывшим мясом и луком, где-то за печью сонно заворочался Бастьен, а потом со стороны реки донесся удар соборного колокола. Следом второй, третий. Я считала машинально, пока не поняла, что уже полночь.
Тибо первым отвел глаза. Он снял с шеи шнурок с ключом и положил передо мной.
— Забери.
— Почему?
— У тебя надежнее. У меня под половицей сквозит, Бастьен все равно когда-нибудь полезет чинить.
Я взяла ключ, а Тибо направился к лестнице. На третьей ступени он остановился, постоял немного спиной ко мне и вдруг сказал:
— Миротон сегодня был хороший. Я два куска съел, пока ты у калитки с досмотрщиком стояла.
И прежде чем я придумала, что на это ответить, он уже взбежал наверх…
Спала я часа два, не больше. Первый колокол застал меня на кухне. Я успела развести огонь, поставить возле тепла опару и теперь стояла над столом, подсыпая в нее муку, когда из-за печи поднялся Бастьен. Старик натянул башмаки, пригладил ладонью волосы и по заведенному порядку направился к лестнице будить Тибо.
До второй ступени он не дошел. Со двора донесся скрип ворота. Бастьен остановился, прислушался, потом молча повернул обратно, взял ведро и вышел. Марта, обеими руками месившая хлебное тесто, только подняла бровь.
День был воскресный, поэтому котел для артели сегодня не требовался. После ранней мессы, куда мы отправились всем домом, можно было наконец никуда не торопиться. Тибо стоял рядом со мной в церкви, прямой, неприветливый и заметно выше, чем мне запомнилось; местные кумушки разглядывали нового жильца без всякого стеснения, а он смотрел поверх их чепцов с таким видом, будто не замечал ни одной.
Домой вернулись еще до того, как солнце успело как следует прогреть двор. Марта поставила греться вчерашний хлеб, Бастьен куда-то ушел с молотком, а я только успела снять воскресный чепец, когда у калитки стукнула щеколда.
Во двор вошел Жак. Обеими руками он нес большую корзину, прикрытую широким листом лопуха.
— Дядя прислал, — сообщил он вместо приветствия и поставил корзину на стол возле колодца. — Говорит, в лесу нынче девать некуда. По два су корзина.
Я сняла лопух.
Боровики лежали плотно, шляпка к шляпке, молодые, крепкие, с толстыми светлыми ножками. Некоторые были совсем маленькими, не больше грецкого ореха. Между коричневыми шляпками Жак насыпал лисичек, и их яркая желтизна сразу напомнила мне свежую апельсиновую цедру. Я взяла один боровик, смахнула с ножки прилипшую хвоинку и поднесла к носу. От гриба пахло влажной землей, лесной подстилкой и сыростью после дождя.
Запах был настолько знакомым, что на мгновение перед глазами вместо каменного орлеанского двора возник совсем другой лес.
— Вторая такая же?
— Такая же.
— Тогда возьму обе.
Жак тут же сбегал за калитку и вернулся со второй корзиной.
— Дядя еще спрашивает, зайца на той неделе прислать?
— Пришли. И передай, что за грибы спасибо.
Он получил четыре су, спрятал монеты и ушел, потратив на всю торговлю меньше слов, чем иной покупатель тратил на приветствие.
Я еще раз заглянула в корзины, подумав, что после бессонной ночи, заняться грибами было даже кстати и поспешила на кухню, радовать Марту.
Вскоре мы вынесли во двор ножи, миску для очисток и устроились за столом у колодца. Марта села напротив меня, подтянула к себе первую корзину, а я позвала Тибо. Он появился из-за конюшни почти сразу и, к моему удивлению, даже не спросил зачем.
— Садись. Будем чистить.
Марта вручила ему маленький нож.
— Срез сначала смотри. Чистый — сюда. Если червь ходил — бросай в миску. Землю с ножки счищай всю, не ленись. Песок на зубах — позор хозяйке.
Тибо принялся за первый боровик с такой серьезностью, словно ему доверили работу куда ответственнее грибов. Из-за повязок нож слушался хуже, но вскоре приспособился.
Я разбирала боровики по размеру. Самые маленькие и крепкие откладывала для засола, крупные разрезала вдоль на тонкие ломтики — их предстояло нанизать и высушить над печью. Лисички Марта сразу отодвинула к себе.
— Эти не трогайте. К ужину пожарю.
— Все?
Она посмотрела на меня.
— А зачем половину оставлять?
Некоторое время мы работали молча. Ножи постукивали о доски, с грибных ножек сыпалась подсохшая земля, Марта время от времени недовольно цокала языком, обнаружив червоточину, а Тибо от усердия высунул кончик языка и, кажется, совершенно об этом не подозревал.
Потом он спросил, не поднимая головы:
— Я вот чего не понял. Ну, две цифры. Ну, разные. Почему за четыре года никто не заметил? Там же целое ведомство считает.
Я посмотрела на Марту. Она как раз перебирала лисички и даже головы не подняла. Однако за два месяца я успела убедиться, что отсутствие ее взгляда еще ничего не означает.
— Допустим, по установленной цене Марта должна брать за обед два су, — заговорила я и, выбрав из кучи два боровика, поставила их перед Тибо, — Но с каждого берет три. В книгу записывает два, а третий оставляет себе. Кто об этом узнает?
Тибо задумался.
— Тот, кто знает, сколько ей заплатили.
— Верно. А теперь представь, что деньги принимает один человек, ведомость составляет другой, а проверять их должен третий. И все трое знают про лишний су и получают свою часть.
Нож в руке Тибо замер.
— Тогда никто.
— Пока не появится четвертый, которому ничего не платят и который умеет считать.
Я убрала боровики обратно.
— Вот это нам и предстоит выяснить. Возможно, твой отец как раз оказался тем четвертым, который увидел обе цифры и начал записывать разницу.
Тибо опустил глаза на гриб.
— И они его… — он не договорил.
— Значит, — сказала я, — его записи действительно были кому-то опасны.
Я подвинула ему следующий боровик.
