— Мы Бастьена ищем, — сказала я. — Старика-плотника. Он здесь живет.
Ухмылка исчезла.
— Бастьена? А вы ему кто?
— Он мне ворота чинил и крышу. Каждый день приходил, а теперь третий день не показывается, хотя обещал заняться ставнями.
Мужчина еще раз оглядел меня, потом вдруг сообразил:
— А-а, так вы та самая мадам из «Парома». — Он поднялся, покачнулся, но устоял. — Бастьен третий день не выходит. Лежит.
У меня внутри сразу похолодело.
— Где?
Он мотнул подбородком в глубину, за третью опору.
— Там. Я вчера воды ему принес. Хлеба не принес у самого не было.
Последнее он произнес без жалобы и без попытки оправдаться, просто как факт, и я ничего больше не спросила.
За третьей опорой к каменной стене лепилось строение, которое только при большом желании можно было назвать жильем: два кривых жердяных ребра, несколько старых досок, сверху кусок просмоленной парусины, а вместо двери — часть плетеной корзины. Марта первой отодвинула ее, нагнулась, заглянула внутрь и тут же обернулась ко мне.
— Мадам...
По ее лицу я все поняла и полезла следом. Внутри оказалось тесно, душно и сыро. Бастьен устроился на подстилке из сухого когда-то камыша и укрылся собственной вылинявшей курткой; снизу она уже отсырела. Рядом стоял оббитый глиняный черепок с водой, лежала свернутая сеть — вот, кажется, и все хозяйство.
При нашем появлении он закашлялся. Кашель был надсадный, совсем не похожий на привычное стариковское покашливание. Он шел откуда-то из самой груди, сгибал Бастьена пополам и заканчивался долгим свистящим вдохом, после которого тот несколько мгновений просто лежал, собираясь с силами.
— Бастьен.
Он повернул голову не сразу. За три дня лицо осунулось, а глаза смотрели мутно, словно ему потребовалось время, чтобы узнать меня.
— А... хозяйка, — просипел он наконец. — Зачем пришла?
— За вами.
Я присела рядом и приложила ладонь к его лбу. Кожа была сухой и такой горячей, что я невольно отдернула руку.
— Вставайте. Идем ко мне.
— Не пойду, — выдохнул Бастьен и прикрыл глаза. — Отлежусь. Всегда отлеживался.
— Марта, собери его вещи.
Старик тут же попытался приподняться на локте.
— Эй, оставь! Не пойду я к тебе нахлебником. Старик больной, кормить еще...
— Замолчите.
И он действительно замолчал, кажется, больше от неожиданности, чем от послушания. Я и сама, услышав, как изменился мой голос, удивилась. Исчезли уговоры, привычная насмешка, даже раздражение; остался холодный тон, которым Фанетта Гранье, должно быть, когда-то разговаривала с прислугой в парижском доме, не предполагая, что распоряжение может обсуждаться.
— Вы третий день лежите под мостом с горячкой и кашлем, на мокрой подстилке, без еды, а воду вам приносит человек, у которого самого нет хлеба. Еще немного так полежите и вставать будет поздно. Марта собирает ваши вещи, вы поднимаетесь, и мы идем. До дома три сотни шагов.
Бастьен нахмурился.
— Я милостыни не прошу.
— А я ее и не предлагаю. Когда поправитесь, отработаете и комнату, и еду. Ставни у меня не чинены, ворота едва держатся, в сарае крыша течет — вам работы до Рождества хватит.
Марта за моей спиной кашлянула, и кашель подозрительно напоминал смешок. Бастьен тоже понял, что его только что обошли с той стороны, с которой он не ждал, и долго смотрел на меня исподлобья.
— До Рождества, значит?
— Если еще три дня здесь пролежите, то и до следующего.
Он поворчал что-то себе под нос, потом все-таки откинул куртку.
— Ладно. Только сам дойду.
— Вот и прекрасно.
Самостоятельности хватило ровно до того мгновения, когда Бастьен встал. Сначала он долго сидел, упираясь ладонями в землю и пережидая головокружение, потом ухватился за жердь, поднялся со второй попытки и тут же качнулся так сильно, что я тотчас оказалась рядом.
— Не держи, — пробурчал он. — Стою я.
— Вижу, — спокойно ответила я, но руку не убрала.
Все имущество Бастьена поместилось в один узел: сменная рубаха, шило, моток бечевы, кремень с огнивом, деревянная ложка, оловянная кружка и нож, тщательно завернутый в тряпицу.
Мужчина у костра все еще сидел на прежнем месте и, увидев старика между нами, поднялся. Мы уже миновали его, когда он окликнул меня:
— Мадам! Если старик все-таки помрет, скажите нам. Мы придем проводить.
Теперь в его голосе не осталось ни прежней насмешки, ни пьяной наглости. Я оглянулась на него, на кострище, жалкие навесы и светлый новый мост над всем этим другим Орлеаном.
— Не помрет, — сказала я и пошла дальше.
Шли мы долго, хотя от моста до дома и правда было не больше трех сотен шагов. Бастьен дважды останавливался, пережидая кашель, и оба раза сердито отмахивался, стоило Марте попытаться взять его под руку. После второго приступа он уже не спорил, когда она придержала его за локоть, но у самого проулка все-таки остановился, поднял голову и посмотрел на второй этаж.
— Ставни-то я не сделал.
— Сделаете. Никуда они от вас не денутся.
Дома Марта сразу прошла в кухню, сдернула свой тюфяк с места и потащила ближе к печи.
— Мадам, я несколько ночей и на полу посплю.
— Не будешь ты спать на полу, — возразила я, — сейчас сходишь к старьевщице и купишь второй.
Бастьен, уже опустившийся на тюфяк, открыл было рот, очевидно собираясь объяснить, что на чужой постели лежать тоже не намерен, но вместо слов из груди вырвался кашель. Он согнулся, упершись ладонями в колени, и после этого спорить не стал.
Я поставила греться воду, достала кошелек и отсчитала Марте монеты.
— Возьми у той же старьевщицы тюфяк, подушку и одеяло. Скажи, что от меня, пусть не вздумает заломить цену. Потом зайди к аптекарю и опиши кашель и жар — пусть даст что-нибудь грудное, что у него есть. И купи курицу, пожирнее, хлеба и немного меда, если денег хватит.
Марта повторила покупки вполголоса, чтобы ничего не забыть, и уже направилась к двери, когда я посмотрела на Бастьена. Рубаха на нем после трех дней под мостом была сырой, мятой и такой грязной, что возвращать ее на вымытого человека я не собиралась.
— И рубаху. Самую простую, мужскую, только чистую.
Марта кивнула и ушла, а я вышла во двор за малиновым листом. В детстве меня таким отваром поила бабушка при каждой простуде, и хотя сейчас я уже не была уверена, что именно в нем помогало — малина, горячее питье или три одеяла сверху, — хуже от него Бастьену точно не станет.
Я набрала листьев, промыла, бросила в котелок и залила кипятком. Пока настой набирал силу, набрала в миску из ведра холодной воды, намочила чистую тряпицу, хорошенько отжала и положила Бастьену на горячий лоб.
Минут через десять я сняла с котелка тарелку. Налила настой в кружку, немного остудила и протянула Бастьену.
— Пейте. Пока горячий, понемногу.
Бастьен взял кружку обеими руками, и только тогда я заметила, как сильно дрожат у него руки. Сделал несколько глотков, поморщился и попытался вернуть ее.
— Хватит.
— Хотя бы половину.
Он посмотрел на меня исподлобья, но спорить не стал и выпил еще. Когда я снова намочила успевшую нагреться тряпицу и положила ему на лоб, терпение Бастьена все-таки кончилось.
— Хозяйка, довольно. Я не господин какой, чтобы возле меня весь дом хлопотал.
— Весь дом пока состоит из меня и Марты, так что большого почета вам не оказали. Лежите спокойно.
Он недовольно засопел, но ничего не сказал, я же, налив в кружку еще отвара, продолжила:
— Вот чего я не понимаю, Бастьен. Вы с первого дня распоряжаетесь в моем дворе так, будто хозяин. Знаете, какая доска сгнила, где петля разболталась, какую черепицу надо заменить. А как сами свалились с жаром — отправились под мост и три дня лежали там, никому слова не сказав.
— А куда мне было идти?
— Ко мне.
Бастьен посмотрел так, словно я предложила нечто совершенно нелепое.
— С какой стати?
— С той самой, с какой вы каждое утро являетесь чинить мой дом, хотя я вас не звала. Или крышу латать без спросу можно, а постучать в дверь, когда заболели, нельзя?
Он отвел глаза.
— Не люблю быть в тягость.
— Вот и не будьте. У меня половина ставен держится кое-как, погреб не разобран, посреди двора торчит горелый сарай, а в пустой конюшне впору лошадей всего квартала ставить. И во всем этом хозяйстве живут две женщины.
— Дени с Жаком помогают.
— Когда свободны от пристани, а свободны они нечасто. Между тем двор у нас проходной, через него ходит кто пожелает, и весь квартал уже знает, что в доме поселилась женщина без мужа и мужской прислуги. Если ночью кто-нибудь полезет через калитку, мне что прикажете делать — будить Марту и вручать ей сковороду?
Угол рта у Бастьена дрогнул, но усмешка тут же обернулась кашлем. Я подождала, пока приступ отпустит, и снова протянула ему кружку.
— Поэтому договоримся сразу: никакой милости здесь нет. Работы в доме хватает и нужен человек, который заметит расшатанную петлю раньше, чем ворота свалятся мне на голову, и которому я смогу оставить двор, если понадобится уйти в город. Так что сейчас вы спокойно лежите и поправляетесь, а когда встанете, то посчитаем, сколько вы мне задолжали за тюфяк, еду и аптекаря. Если вам от этого будет легче.
Бастьен долго смотрел на меня, потом перевел взгляд на потолок.
— Еще и счет выставишь?
— Непременно и с процентами.
Он тихо фыркнул.
— Тогда другое дело.
— Вот и прекрасно. Допивайте.
На этот раз он послушался без спора, вернул мне пустую кружку и лег, но глаза еще долго не закрывал, разглядывая закопченные балки над головой.
Глава 8
Марта вернулась часа через полтора с большой корзиной на руке и свертком под мышкой. Из-под полотна торчали желтые куриные лапы, рядом лежали хлеб, горшочек меда и маленькая аптекарская склянка, а в свертке оказалась чистая мужская рубаха.
— Постель выбрала и расплатилась, — доложила она, ставя корзину на стол. — Старьевщица пришлет мальчишку с тележкой. Три су уступила, когда услышала, что от вас, а потом спросила, не для покойника ли тюфяк.
— Надеюсь, ты не сказала, что для покойника.
— Сказала, что для живого, если он будет слушаться. Она еще су сбавила.
Я рассмеялась и взяла склянку.
Аптекарь, выслушав про третий день жара и кашель из груди, дал сироп на солодковом корне, велел поить по ложке трижды в день и держать больного в тепле. Сироп пах лакрицей и спиртом, и из всего, чем местный аптекарь мог предложить лечить старика, это было еще далеко не худшее.
Бастьен спал. За время отсутствия Марты он почти не шевельнулся; лицо теперь блестело от пота, дышал он все еще тяжело, иногда со свистом, зато кожа уже не обжигала ладонь так, как прежде. Я укрыла его курткой и вернулась на кухню.
Марта тем временем успела подвязать передник и устроилась возле двери с курицей на коленях. Перья летели в корзину быстро, и по тому, как уверенно она выворачивала крыло и коротким движением выдергивала жесткие маховые перья, было видно: с птицей она возилась не впервые.
Она ощипала птицу, мелкий пух опалила над огнем и соскоблила ножом, после чего разделала ее так сноровисто, что вмешиваться мне и в голову не пришло.
— Грудку и ножки оставим на завтра. Заверни и отнеси в погреб, а остальное пойдет в бульон.
Пока Марта заворачивала мясо в чистую тряпицу, я сложила в котелок спинку, шею и крылья, добавила очищенную луковицу и морковь. Потом все-таки пошла следом в погреб — заодно посмотреть, что у нас там осталось.
После вчерашней уборки по нему хотя бы можно было пройти, не рискуя свернуть шею. От каменных стен тянуло сыростью и приятным холодом, а на расчищенной полке стояло все наше богатство: масло, горшок с молоком, начатый сыр, несколько яиц и теперь еще завернутая в полотно курица. Негусто, впрочем, грудки хватит на завтрашний обед, ножки можно оставить еще на день, а кости потом снова пустить в дело. Выбрасывать здесь я ничего не собиралась: каждый кусок был куплен за деньги, а дом пожирал их с таким аппетитом, словно шесть пустых лет только и ждал моего появления.
