Просто в голове все время были приятные воспоминания о наших с Ланкой теплых, сестринских отношениях, и я как-то рассчитывала… Дура, чего уж там…
– Сиди, – спокойно отвечает Ланка, – чай пей. Я сейчас.
Она уходит в комнату, куда до этого зашел Сергей, плотно закрывает двери.
А я остаюсь сидеть, трусливо схватившись за кружку чая и чувствуя себя ужасно плохо. Неуместной, ненужной, незваной. Короче говоря, именно такой, какая я и есть.
Помимо воли, чутко прислушиваюсь к голосам за стеной, одновременно желая разобрать хоть что-то и боясь этого.
Но стены в хрущевке не оставляют возможности быть не в курсе происходящего.
– Какого черта? – мужской голос, грубый, тяжелый такой.
– Это моя сестра, – отвечает Ланка, спокойно, но с легким напряжением, от которого мне больно. Она и без того в постоянном стрессе, вот уже столько лет, а тут еще и из-за меня…
– Ты не говорила, что у тебя еще и сестры есть, – раздраженно говорит Сергей, – и какого черта она без предупреждения? Надолго вообще?
– Двоюродная, все детство вместе провели. Нет, ненадолго. На пару дней.
– И куда ее спать класть? Между нами?
– Сергей!
– Что “Сергей”? Меня уже достало это все! И ты, и этот выродок, и теперь еще и сестра какая-то нарисовалась!
– Это твой сын! Не смей! – а вот теперь голос Ланки становится низким, шипящим, злобным таким.
Да я и теперь задыхаюсь от злобы и обиды за Вальчика, потому что обозвать ребенка, больного ребенка, выродком… Это уже за гранью. Как-то сразу за гранью.
– Да пошла ты! – возмущенно отвечает Сергей, – еще неизвестно, чей он! У меня в семье такого не было никогда! Все здоровые рождались! Надо еще и тест днк сделать, а то я, может, чужого кормлю!
– Делай! И разводись уже со мной!
– Да прям побежал! Чтоб ты у меня половину имущества оттяпала? Да пошла ты!
– Было бы что брать! Одна квартира, и за ту я плачу!
– На мои деньги покупали!
– И на мои тоже!
– Да твоего там ерунда была!
– Да что ты?..
Мне хочется закрыть уши руками, чтоб не слышать эту мерзкую ссору, хочется выбежать отсюда, из этой серой, усталой квартиры, которую делят и никак не могут поделить.
Почему-то кажется, что даже воздух здесь давит, спирает грудь.
Зачем, вот зачем я приехала???
– Мама… – тихий голос из другой комнаты едва звучит, и, конечно, ругающиеся родители его не слышат.
А я слышу и поспешно встаю, пока ребенок не испугался все усиливающихся звуков ссоры.
В крохотной детской едва помещаются диван, письменный стол и шкаф.
На окне висят темные легкие занавески, там же, на подоконнике, стоят игрушки, машинки и большой корноухий заяц.
С другой стороны дивана спрятались костыли, а за дверью – складная инвалидная коляска. Все маленькое, тоже словно игрушечное.
На диване сидит и тревожно смотрит на меня Вальчик.
Глаза его, огромные, красивые, такие же, как у его мамы в детстве, испугано расширены.
И я торопливо падаю перед ним на колени, обнимаю, ощущая, как он сразу же тянется ко мне, доверчивый и теплый со сна.
– Тетя Маруся… – шепчет он, – а где мама?
– Мама чуть-чуть занята, Вальчик, – я глажу его по худенькой спинке, поражаясь, что все позвонки прощупать можно, – она позже подойдет… Ложись… Или ты попить хочешь? В туалет, может?
У меня нет опыта в общении с такими маленькими детьми, в группе рисования, которую я вела в нашем Доме молодежи, детки все же были постарше.
– Нет… Мне просто приснилось что-то… – он говорит тихо, очень чисто выговаривая звуки, задумчиво так.
И я опять глажу его, шепчу, что это всего лишь сон, что он уже кончился, и можно ложиться спать, чтоб увидеть новый, хороший и сладкий.
Шепчу специально чуть громче, чем надо, чтоб Вальчик не услышал ссорящихся за стенкой родителей.
Но Сергей повышает голос, ругаясь уже матерно и жестко, и Вальчик в моих руках напрягается:
– Папа пришел?
– Да… – вынуждена признать я, – но ты не слушай, просто ложись…
– Опять с мамой ругается… – шепчет Вальчик, под моим напором все же укладываясь на кровать.
– Не слушай…
Я тихонько укладываюсь рядом с ним на диван, поджимаю ноги и обнимаю тоненькое тельце, с готовностью прижавшееся ко мне.
Одной рукой обхватываю его поперек талии, а вторую просовываю под голову, удобно укладывая мальчика на сгиб локтя.
И шепчу, стараясь перекрыть крики:
– Песенку хочешь, спою? Мне мама пела…
– А твоя мама – моя бабушка?
– Да, бабушка… Двоюродная…
– А я свою бабушку не видел… Мама говорит, мы разминулись на этой земле…
– Так бывает, да… Мы с моей бабушкой тоже разминулись… Я ее никогда не видела. А песенка эта – от нее осталась…
– А про что песенка? – голос Вальчика звучит уже сонно, и я радуюсь этому, потому что ссора за стеной не утихает, а, кажется, только набирает обороты.
Мне жутко, неприятно, и жаль этого маленького мальчика, пугливо вздрагивающего от слишком резких звуков. И ужасно страшно за Ланку. Вдруг, Сергей ее обидит? Ударит?
Я чувствую, кроме всего прочего, еще и полную беспомощность, потому что понимаю, что, случись что-то страшное, вообще не смогу защитить сестру! Этот Сергей – высокий, крепкий очень мужчина, моя Ланка по сравнению с ним – совсем малышка. И я тоже…
Если ему придет в голову…
Но думать об этом тоже страшно, я невольно вздрагиваю, и эта дрожь передается Вальчику.
Он испуганно сопит, и я, опомнившись, усилием воли заставляю себя переключиться и начинаю петь песенку, самую простенькую, немудрящую, которую, как говорила мама, пела еще ее мама.
Сонные избушки дремлют в тишине,
Снег укрыл верхушки елочек и крыш.
Обними подушку и прижмись ко мне,
День был очень долгим, ты устал, малыш…
В небе светит ярко первая звезда,
От твоих ресничек тени на щеках.
Будет сон твой сладким пусть всегда-всегда,
Пусть тебе приснится небо в облаках.
Пусть тебе приснится майский летний дождь,
Как ты, босоногий, по полю бежишь.
Пусть тебе приснится все, чего ты ждешь.
Будешь ты счастливым. Засыпай, малыш.
Я так и засыпаю, рядом с мирно сопящим Вальчиком, под звуки ссоры, доносящиеся из-за стены, и вижу во сне маму. Она легко укрывает меня одеялом и шепчет: “Все пройдет… Засыпай, малыш…”
Утром я встаю и, тревожно прислушиваясь к тишине, иду на кухню.
И вижу там Сергея, спокойно завтракающего кофе и яичницей.
Замираю, проклиная себя за то, что так рано вскочила, а он поднимает на меня холодный взгляд…
Глава 4
– Доброе утро, – так же холодно здороваюсь я, хотя в первое мгновение появляется огромное искушение просто развернуться и уйти обратно в комнату, там лечь на диван и прижаться к теплому боку Вальчика.
Человек, так называющий своего сына, пусть и за глаза, так обращающийся со своей женой, пусть и чувств между ними не осталось, мне ужасно неприятен. И разговаривать с ним – значит, разрушать себя.
Но я у него в гостях, да и нет гарантии, что он не отыграется на Ланке, где она, кстати?
Оглядываюсь, в поисках сестры.
– Ланка на работе уже, – отвечает на мой мечущийся взгляд Сергей, – она по утрам в офисном здании неподалеку полы моет.
Киваю, разворачиваясь, чтоб уйти, но он продолжает:
– Садись, кофе попей.
– Нет, спасибо, – отвечаю я, – я к Вале… Он, может, уже проснулся…
– Этот нахлебник дрыхнет до десяти дня, – говорит Сергей, и я не могу удержаться, ну вот никак не могу!
Ярость топит до черноты в глазах, не успеваю даже обдумать свои слова, свое поведение, просто поворачиваюсь и говорю:
– Ему всего четыре года. Вы хотите, чтоб он зарабатывал деньги? Мог себя прокормить?
– Да он никогда этого не сможет делать, – отвечает Сергей, совершенно не впечатляясь моими словами и яростью и равнодушно прихлебывая кофе. – До самой смерти на моей шее будет сидеть.
Мне настолько противны его слова и настолько жаль маленького мальчика, спокойно спящего сейчас в комнате и не подозревающего, что про него говорит его отец, так больно за него, что дыхание перехватывает и слезы на глаза наворачиваются.
Понимаю, что продолжать разговор бессмысленно, но и уйти, просто смолчать невозможно.
Да, я никто и пришла в его дом, но есть же какие-то человеческие пределы!
– Такие травмы операбельны, – говорю я, – и ребенка можно восстановить. Полностью. Главное, прикладывать для этого силы…
– А ты думаешь, я не прикладываю? – хмурится он, отставляя кофе в сторону, – думаешь, я не стараюсь? Да ты хоть знаешь, сколько денег я на него уже спустил? Сколько сил? Ты тут приехала, вся такая правильная! А ты поживи с ним каждый день, попробуй! Потаскай его по разным врачам, и каждому на лапу сунь! И каждой медсестре! И… – он задыхается собственной злобой, бьет кулаком по столу и рычит, – ты какого хрена тут вообще?..
А после поднимается и делает шаг ко мне. И я невольно отступаю.
Сергей здоровенный, давит массой, злобной, животной энергетикой настолько, что я теряюсь, отступая все дальше и дальше по коридору и в панике осознавая, что совсем одна в квартире. Ланки, судя по всему, умеющей дать отпор этому быку, нет, а я… Я вообще не боец…
И в этот момент, когда хозяин квартиры вот так жутко и неотвратимо наступает на меня, что-то внутри звенит, словно струна, напрягается и рвется, высвобождая бесшабашную, осатанелую храбрость. С таким чувством, наверно, люди в атаку поднимаются. Не думая ни о чем, не боясь уже ничего, на одних нервах.
И я, несмотря на то, что ужасно хочется развернуться и трусливо выбежать из коридора, спрятаться за дверью в комнате Вальчика, выпрямляюсь и смотрю прямо в глаза Сергея:
– Это ваш сын. Ваша кровь. И просто больной мальчик. Вы не должны так себя вести, так говорить о нем даже за спиной. Это недостойно отца. – Он молчит, смотрит на меня, но не двигается, что удивительно, и я добавляю тихо, ставя точку в нашем разговоре, – и мужчины.
После этого разворачиваюсь и иду в комнату Вальчика, очень надеясь, что он не проснулся и не слышал этого всего.
– Чтоб вечером ноги твоей не было в моем доме, – тяжело падает мне в спину, но останавливаться не собираюсь.
И, в принципе, принимаю это.
Я влезла в его дом, принялась что-то выговаривать… Логично, что он меня вышвырнет… Странно, что не прямо сейчас, я бы не удивилась…
Захожу в комнату Вальчика, с облегчением вижу, что он по-прежнему безмятежно спит, присаживаюсь на край дивана и смотрю на милое детское личико.
Он очень похож на свою маму в детстве.
Тот же разрез глаз, носик курносый, веснушки, светлые волосы… Солнышко, как и сама Ланка.
Больно думать о том, что, если так пойдет дальше, то все изменится. Уже меняется. Уже в нем нет той сумасшедшей яркости, что была в его маме когда-то. Болезнь наложила отпечаток даже на такого маленького, едва начавшего свой жизненный путь человека.
