Больно смотреть на его маму.
Почему она моет офисы?
Она же дизайнер!
Мы вместе с ней поступали на художественный факультет университета в моем городе, но потом, после того, как тетя Марина заболела, Ланка перевелась сюда…
Она должна была закончить уже обучение.
Я и правда летящая… Погрузилась в свои проблемы и беды и совершенно забыла о сестре.
Не отвечала она в соцсетях, я и не поднимала тревогу, уверив себя, что сестра просто вся в семье… И не подумала, что это неправильно, ненормально, вот так оборвать отношения…
Безответственная клуша.
Может, если бы раньше связалась с Ланкой, то смогла бы оказать помощь вовремя… И сестра не оказалась бы в такой ужасной ситуации.
Но я эти пять лет была полностью замкнута на себе, а потом еще и мама…
Я сижу, смотрю на Вальчика и слушаю, как передвигается по квартире Сергей.
Он тяжело топает, заставляя старый пол скрипеть, чем-то грохает на кухне, ругается…
А затем хлопает дверь, и становится тихо.
И я выдыхаю с облегчением.
Тяжелая, грубая энергетика этого мужчины давила даже на меня, постороннего человека. Что уж говорить о Ланке? О Вальчике?
Неудивительно, что сестра такая усталая, такая замотанная.
Он мало того, что не помогает, постоянно попрекая ее больным ребенком, так еще и просто энергию пьет, словно вампир…
Встаю, иду на кухню, чтоб приготовить завтрак Вальчику.
Конечно, хозяйничать в чужом холодильнике, особенно после того, как меня прогнали из дома, не очень хорошо, но, с другой стороны, меня же уже выгнали?
Второй раз-то явно не выгонят.
А ребенок проснется и захочет есть.
Горе-папаша не оставил ему завтрак.
Достаю яйца и молоко, взбиваю, прислушиваясь к звукам из комнаты.
Вибрирует телефон.
– Марусь, ты как там? – голос Ланки безжизненный, усталый, – вы так спали хорошо, не стала будить…
– Все хорошо, Лан, – бодро отвечаю я, – я тут у тебя чуть-чуть хозяйничаю, ничего? Вальчик омлет любит?
– Он все любит, – голос Ланки теплеет, – спасибо тебе большое… А то я не успеваю вернуться к десяти, покормить его… Тут авария на работе, чтоб ее…
Слышу, как у нее там фоном шумит вода, ругаются мужчины, но решаю не уточнять по поводу происходящего.
Мне кажется, Ланка сейчас явно не в состоянии что-то пояснять.
– Не волнуйся, я приготовлю покушать… И с Вальчиком погулять схожу, только скажи, где ключ…
– Марусь… Да не надо… – Ланка в явном замешательстве от моего предложения, – я вернусь в двум точно. Мне на другую работу потом бежать, так что…
– Лан, мне не в тягость… Он в коляске гуляет обычно?
– Да… Ключ у меня в комнате, в шкафу, в шкатулке маминой… Помнишь ее?
– Да, конечно, с лебедями, да?
– Да… – Ланка делает паузу, за время которой шум и голоса мужчин становятся громче, – этот… Ушел?
– Да, – спокойно говорю я, – все нормально…
– Ох… – выдыхает с облегчением Ланка, – а то я переживала, что он тебе что-нибудь скажет… Не обращай внимания на него вообще…
– Лан, не переживай, все хорошо, – с убеждением говорю я, – работай спокойно.
Она кладет трубку, а я на мгновение замираю, думая, что не представляю, как буду говорить Ланке, что Сергей меня прогнал из дома.
И что делать дальше, тоже не знаю.
Ясно только одно: больше я сестру в беде не оставлю.
Ехала я сюда в надежде на свое светлое будущее, а вышло… Вышло, как вышло. К тому же, может, помощь сестре и есть оно, то самое, светлое?
Глава 5
– А Матвей Игоревич со своими в Норвегию уехал… – секретарь смотрит на меня, и взгляд из-за очков в модной оправе почему-то кажется снисходительно-презрительным. Я нервно переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя себя не в своей тарелке. Тереблю рукав вязаной кофты, как-то очень остро ощущая именно сейчас, какая она старая и, если уж быть откровенной, страшненькая… Но ее вязала мама, еще десять лет назад, и кажется, что, когда я ее надеваю, мама незримо обнимает меня и гладит по плечам. Это мой талисман, если хотите. На удачу.
И никогда я ее не стеснялась, даже в голову не приходило… Впрочем, в моем родном городке, который уже и городом-то только на картах и в справочниках обозначают, а в реальности это – просто поселок, откуда давно уже уехали все, кто мог. А кто не может, не живут, а доживают…
Там никому никогда дела не было до того, кто как одевается, не голая – и отлично.
А здесь…
Здесь все по-другому…
Оставляю в покое рукав кофты, прикусываю изнутри губу, борясь с желанием просто попрощаться и уйти. Соблазн велик, но тогда я потеряю даже тот маленький шанс, ради которого сюда и приехала.
– А когда он вернется? – задаю уточняющий вопрос уже отвернувшейся от меня и бодро щелкающей по клавиатуре секретарше.
– По графику должен через месяц… – она открывает окно на экране, сверяется с информацией, кивает, – да, двадцать пятого… Но гарантий не могу дать. В прошлый раз он в Римини уехал на три дня, на выставку… А вернулся только через полгода. В Индию сразу из Италии улетел. Просветляться. Вы его выставку видели по мотивам того просветления? Гениально, да?
Я припоминаю величественные пики гор, серо-стальные на фоне пронзительно голубого неба, и киваю.
– Его после этой выставки называют новым Рерихом… – с легким восхищенным придыханием продолжает секретарша, выглядя при этом так, словно Матвей Игоревич не ее работодатель, а отец родной. – И есть за что! Новое прочтение… Новая цветность… Ох…
– А как с ним можно связаться? – прерываю я ее экстатическое закатывание глаз.
Секретарша возвращается в реальность, смотрит на меня с легким недоумением.
– Никак. Он не разрешает давать личный номер.
– У меня есть его личный номер, он недоступен, – говорю я, вызывая удивленное расширение глаз за модной красной оправой. И, отвечая на невысказанный вопрос, продолжаю, – понимаете… Дело в том, что Матвей Игоревич пригласил меня… В свою студию… В качестве ученицы…
– Вас? – она еще раз, уже более внимательно и выразительно осматривает меня с ног до головы, от потрепанных старых кроссовок до непритязательной прически-хвостика, отдельно останавливается на потертых джинсах и опять на кофте, не особенно гармонирующей с этой пафосной, очень стильной приемной.
А я независимо вскидываю подбородок, отвечая на изучающий взгляд своим, не менее изучающим и, надеюсь, тоже очень независимым.
Мне не важно, с чем не гармонирует моя кофта. Главное, что она гармонирует со мной.
– Да, – киваю спокойно, – он в прошлом году был в моем городе… Проездом. И мы встретились на улице. На этюде… Он заинтересовался, мы разговорились… И он дал мне номер телефона и пригласил приезжать… Когда будет возможность. Вот, у меня появилась возможность. И я приехала.
– Так надо было сначала позвонить, – резонно отвечает секретарша, – если у вас есть телефон…
– Я звонила, – киваю я, – месяц назад. Он ответил, вспомнил меня и сказал, что ждет…
– Это, должно быть, было накануне того приглашения, – кивает секретарша, – оно просто неожиданно как-то пришло. И нам пришлось спешно собираться, паковаться и прочее… Только этим я могу объяснить то, что Матвей Игоревич не оставил по вам никаких распоряжений…
– Позвоните ему сейчас, может он их оставит? – давлю я, не желая уходить ни с чем. В конце концов, я так долго сюда ехала, и здесь… Здесь тоже все непросто, и непонятно, что делать, если не получится устроиться так, как обещал Холодов.
А он обещал…
У его учеников есть небольшое общежитие, которое спонсируется из его фонда. И даже стипендия, на которую в моем городе можно безбедно жить целый месяц, а здесь… Здесь, наверняка, тоже можно. Я, по крайней мере, точно проживу.
Главное же не это.
Главное – это возможность, которую дает обучение в его студии! Ученики Холодова практически всегда становятся очень успешными в профессии. Их с огромным удовольствием берут под свое крыло владельцы художественных галерей, их привечают на различных выставках и пристально смотрят при отборе в специализированные сообщества.
Выучиться у Холодова – это значит, получить путевку в жизнь. И плюсом еще и бустер на первое время.
Конечно, художники – люди особенные, и кто-то добивается признания, кто-то прозябает… Но Холодов делает все, чтоб его ученики процветали. Жаль только, что берет он очень ограниченное количество студентов и то не каждый год. Обычно человек десять принимает и ведет три-четыре года, постепенно выявляя, выглаживая их талант, а затем пристраивая в выгодные для художников сферы.
И сам он, давно уже заслуженный и номинированный на все, что только можно, занимается обучением своих студентов так, как никто из его круга.
Попасть к Холодову пытаются многие, но берет он только по своим каким-то критериям, и ни деньги, ни волосатые лапы тут не помогают…
Даже я, сидя в своем маленьком городе, про него кое-что слышала.
А уж после того, как он сам подошел ко мне на улице, до этого, оказывается, довольно долго пронаблюдав за моей работой, поговорил, пригласил к себе…
Я в тот день вернулась домой и сразу же полезла в интернет, выяснять, верно ли я все поняла.
Оказалось, верно.
Оказалось, это мой шанс.
И я бы поехала.
Прямо в тот же день бы поехала, вот честно, такие шансы упускают только дураки!
Но у мамы случился инсульт… И все мои шансы тут же потеряли всякую актуальность…
Полгода я отчаянно пыталась спасти единственного моего родного человека, искала возможности, средства, силы для этого. Была, словно лошадь в шорах – видела только то, что впереди. И ни шагу в сторону.
К сожалению, мои усилия прошли впустую. Мама умерла, и мир сразу потерял цвет.
Я за эти месяцы ни разу не прикоснулась к краскам, не пролистала свой альбом для этюдов, выбирая наиболее удачный… И не оглянулась вокруг, как постоянно делала раньше, по привычке выискивая интересный ракурс… Я словно тоже в могиле оказалась, вместе с мамой.
Жила, автоматически ходя на работу, совершенно не связанную с творчеством, хотя меня обратно звали во Дворец молодежи, вести кружок живописи. Но я почему-то не могла. Даже смотреть не могла в эту сторону.
Ела что-то, даже не помня, что именно. Платила за съемную комнату, потому что дом, наш с мамой дом, успела продать, чтоб оплатить мамино лечение, а все деньги ушли сначала на похороны, а маленький остаток – как-то так рассосался, что я и не заметила, куда именно.
И, наверно, я бы до сих пор жила, верней, существовала в этом сером бескрасочном мире, если бы не мама.
Она пришла ко мне во сне, открыла дверь в мою пыльную, захламленную комнату, и я увидела, что за ее спиной встает солнце. И зеленые деревья шумят, даря теплый, свежий ветер.
Мама строго посмотрела на меня, бессмысленно сидящую на кровати, и скомандовала:
– А ну, подъем!
Она меня так всегда в школу будила, распахивая шторы и открывая окно, чтоб впустить новый день в мою жизнь.
Я автоматически встала, а она подошла и строго сказала:
– Не кисни. Слышишь? У меня все хорошо. А ты спряталась и не пускаешь никого к себе. Еле прорвалась.
– Ты умерла, – ответила я, борясь с желанием дотронуться. Ощутить опять ласковое прикосновение, почувствовать, что нужна кому-то. Что она со мной.
– Я с тобой, дурочка, – мама подняла руку, словно тоже коснуться хотела, но затем опустила ладонь. И добавила убедительно, – я с тобой. Хватит тут сидеть. Ты здесь умрешь.
– И мы увидимся…
– Нет. Потому что ты будешь в другом месте. Не со мной. И вообще… Что за глупость? У тебя впереди долгая жизнь. И ты очень нужна.
– Я никому не нужна, кроме тебя, мама.
– Ты очень нужна! И даже не одному человеку, а нескольким. Они без тебя пропадут. Поняла?
Я только кивнуть смогла, думая, кому же это я нужна? Кому? У нас с мамой никого не осталось из родных. Кроме Ланки. Но у нее все хорошо, она замужем, наверно, дети…
