Вишенки для Грозного
Ольга Дашкова
Я приехал в деревенский дом деда, чтобы залечить боевые раны.
Мне нужна была тишина. Никаких людей. Никаких женщин. Никаких чувств.
Но соседка в мокрой белой футболке решила все по-своему.
Она смеется слишком громко, печет вишневые пироги и смотрит на меня так, что я забываю, как дышать.
Я умею держать дистанцию. А она ее просто не признает.
Бывший муж сказал, что на такую, как я, нормальные мужчины не смотрят.
Десять лет я почти в это верила и терпела.
А потом на соседнем крыльце появился суровый десантник с позывным Грозный.
Один взгляд, и я поняла: все, что я себе внушала, – ложь.
Теперь я буду приносить ему пироги. По-соседски. Конечно же.
Один умеет только воевать.
Вторая – только делать вид, что ей не больно.
Этим летом оба сильно ошибутся.
Ольга Дашкова
Вишенки для Грозного
Глава 1
Марат
Проснулся от того, что в комнате было слишком тихо.
Не той мертвой госпитальной тишиной, когда единственный звук – это капельница и чей-то сдавленный стон за стеной. Другая тишина. Живая, деревенская. Та, в которой даже воздух кажется густым и сытным, как бабушкин кисель.
За окном шелестели березы. Где-то вдалеке мычала корова, похоже, тоже не выспалась. В доме пахло старым деревом, пылью и чем-то еще, чему я не мог подобрать названия. Наверное, так пахнет время, когда оно останавливается.
Дом деда. Дом, в котором я не бывал с его похорон десять лет назад.
Сел на кровати, поморщился. Осколок в груди был как старый знакомый с дурным характером: всегда приходит не вовремя, зато уходить не собирается. Врачи в госпитале сказали бодро: «Капитан Горюнов, вам повезло. Еще пара сантиметров левее – и все».
Повезло. Отличное слово. Теперь я в деревне, в отпуске по ранению, и единственная боевая задача – не сойти с ума от собственного общества.
Встал, прошел босиком по скрипучим половицам к окну. Скрип был такой основательный, с достоинством. Дед строил на совесть, каждая половица вела свою партию, и вместе они исполняли что-то вроде рассохшейся симфонии.
Солнце уже висело высоко, птицы орали на все голоса. Кофе, мне срочно был нужен крепкий, без сахара, без всяких сантиментов кофе.
На кухне нашел старую медную турку, такую, у которой есть характер и возраст. Насыпал гущи, поставил на газ. Сварил большую порцию кофе, взял кружку, вышел на крыльцо в тельняшке и камуфляжных штанах и приступил к важнейшему делу: созерцать природу.
Вот оно. Ради этого и приехал. Ни начальства, ни подчиненных, ни рапортов, ни сочувствующих взглядов. Только старый дом, березовый лес за огородом и оглушительное, почти неприличное ничегонеделание.
Сделал первый глоток и замер. По соседскому огороду между грядками с укропом стремительно передвигалось явление. Женщина. В белой футболке. Длинной, до середины бедер, но это было все, что можно было записать в колонку «скромность».
Потому что больше на ней не было ровным счетом ничего. Ни лифчика – это я понял сразу, потому что большая, тяжелая грудь при каждом шаге двигалась с той природной свободой, которая возможна только без каких-либо конструктивных ограничений.
Ни трусиков – это я тоже понял, когда она наклонилась с лейкой, и подол задрался, явив миру совершенно безупречную, круглую, загорелую попку.
Я зажмурился. Открыл глаза. Попка никуда не делась.
Ладно. Факт зафиксирован. Соседка. Огород поливает. Все нормально. Обычное дело.
Она напевала что-то себе под нос, что-то игривое, с притопыванием. Светло-русые волосы, выгоревшие на солнце и отливающие легкой рыжиной, были заплетены в две толстые косы, которые болтались при каждом движении. Пышные бедра, тонкая талия – такие пропорции рисуют на открытках, а потом утверждают, что это нереалистично.
Реалистично. Очень даже.
Лейка поднялась, дуга воды описала красивую траекторию – и хлестнула прямо ей на грудь.
Футболка мгновенно прилипла к телу. Я сделал глоток кофе, просто чтобы было чем занять руки, он обжег язык, но я этого не почувствовал.
Ткань стала прозрачной так быстро и так основательно, что у меня в голове промелькнула мысль: «Это диверсия». Темные четкие круги сосков, затвердевших от холодной воды, явились на белый свет с полным спокойствием, говоря о том, что им нечего скрывать.
Мое тело отреагировало молниеносно, как хорошо обученный боец на команду «подъем». Резко, тяжело, без предупреждения.
«Восемь месяцев, – констатировал внутренний голос. Голос звучал укоризненно. – Восемь месяцев, Марат Тимурович, вы без женщины. Это не рекорд, но к нему близко».
Женщина еще раз подняла лейку, еще одна волна холодной воды, громкий стон от неожиданности. Мокрая ткань облепила каждый изгиб ее тела с таким старанием, будто хотела получить медаль. Она провела ладонями по мокрой футболке, просто отжимая воду, ничего особенного, и это движение было настолько... обстоятельным, что я...
Поперхнулся.
Кашель вырвался резко, некультурно. Кружка дернулась, кофе плеснул на перила. Соседка мгновенно обернулась. Наши взгляды встретились.
Нас на крыльце в этот момент стояло двое – я и мой верный друг в штанах, и я понимал одно: нас только что поймали за занятием, которое в любом уставе описывается как «недостойное офицера».
Она не закричала, не прикрылась, не убежала, оскорбленно хлопнув дверью. Просто выпрямилась, поставила лейку. Смерила меня взглядом, таким неспешным, оценивающим, каким смотрят на ценник в магазине, еще не решив, брать или нет. А мокрая футболка все так же облепливала ее грудь с художественной откровенностью.
На лице медленно расцвела улыбка. Дерзкая. Совершенно не смущенная. Скорее – довольная.
– Доброе утро, сосед, – сказала звонко. – Я уж думала, тут десять лет никого нет. А тут – человек. С кофе. С интересом к сельскому хозяйству, я так понимаю.
Последние слова прозвучали с такой интонацией, что я почувствовал: она прекрасно понимает, какое именно «сельское хозяйство» меня интересовало.
Она снова провела ладонями по груди, отжимая воду, грудь колыхнулась под мокрой тканью так медленно и так весомо, что у меня в голове стало совсем пусто. Как перед боем. Только боем здесь и не пахло.
Сглотнул. Голос вышел хриплым – не от смущения, нет, просто с утра:
– Доброе.
Гениально, Горюнов. Просто блестяще.
Соседка чуть склонила голову, косы качнулись.
– Меня Алевтина зовут. А тебя как, любитель ранних просмотров?
«Любитель ранних просмотров»?Это было что-то новенькое в моем личном деле.
– Марат. Горюнов. Тимурович.
– Горюнов, – повторила она, будто пробуя на вкус. – Это же дед Игнат Горюнов был? Значит, внук. Хорошо. А тельняшка, это к чему – десант?
Я смотрел на нее, на мокрую футболку, на косы. На эту совершенно невозможную улыбку, которая не имела никакого права так выглядеть в семь утра у грядок с укропом.
– Десант, – подтвердил.
– Надо же, – Алевтина взяла лейку и повернулась, явив мне вид сзади – такой же подробный, как и спереди. – Если будете так дальше пялиться, Марат Тимурович, я могу и лейку переориентировать. Чтобы тоже освежились, а то смотрите так, словно у вас год женщины не было.
Она пошла по грядкам дальше, покачивая бедрами. Мокрая футболка прилипла к спине и попке, обрисовывая каждую округлость с той щедрой откровенностью, на которую способна только промокшая хлопковая ткань.
Я стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Год, она сказала «год», ну, почти угадала. «Это не совпадение, – сказал мне внутренний голос. – Это приговор».
Тишины не будет, я это понял сразу. Ни хрена не будет тишины, покоя и нормального утреннего кофе на крыльце с такой соседкой.
Самое поганое было не это. Самое поганое то, что я, как дурак, стоял, смотрел ей вслед, а кофе в кружке давно остыл, и природа вокруг уже не радовала. А я все равно не уходил.
Глава 2
Алевтина
Говорят, женская интуиция – это миф, выдуманный теми, кто не умеет объяснить очевидное. Может, и так. Но я всегда чувствовала чужой взгляд спиной, еще с тех времен, когда Костя смотрел на меня через стол с выражением человека, разочарованного покупкой.
Но этот взгляд был другим.
Огород я поливала второпях, в чем была, то есть в футболке и больше ни в чем, ну не люблю я спать в белье, привыкла голышом. Накинула только футболку, штаны надеть было некогда категорически. Тесто на пироги поставила с вечера, с утра оно уже лезло из кастрюли с упорством живого существа, которое решило во что бы то ни стало увидеть мир.
Пока я его осаживала, уговаривала, делала ему внушение, укроп и помидоры на грядке уже тихо страдали от жажды.
Штаны, решила я, подождут. Томаты – нет. Схватила лейку и выскочила.
Июльское утро встретило меня теплом, птичьим гвалтом и запахом скошенной травы. Хорошо. Я люблю это время, когда деревня еще не проснулась окончательно, когда воздух чистый и никто не лезет с разговорами.
Бабушкин огород небольшой, уютный, весь в зелени. Я поливала и напевала какую-то глупость, которую сама сочинила по ходу дела, и думала о пирогах.
А потом почувствовала. Не услышала, а именно почувствовала. Взгляд лег на спину, как теплая ладонь. Тяжелый, внимательный, очень... конкретный и откровенный. Как я это поняла? Не знаю, просто поняла.
Не обернулась сразу, продолжала поливать, только спина стала чуть прямее сама собой. Тело умнее головы, оно все понимает без объяснений. Десять лет замужества за Костей Вишневым выработали во мне рефлекс: сначала оцени угрозу, потом реагируй. Бояться – в самую последнюю очередь, и только если совсем уж некуда деваться.
Угрозой тут не пахло. Пахло кофе, ветерок принес его аромат.
Я подняла лейку повыше, струя случайно пошла широко, красиво, и часть воды закономерно досталась мне. Футболка прилипла к груди, я тихо вскрикнула от неожиданности и поняла, что взгляд за спиной стал еще тяжелее.
«Интересно, – подумала я. – Очень интересно».
Затем раздался кашель, такой громкий, внезапный и совершенно беспомощный, что я едва не засмеялась в голос прямо там, между грядками.
Обернулась.
На крыльце соседнего дома деда Игната, что десять лет дом стоял без жильцов, смотрел на мир пустыми глазницами окон, стоял мужчина. В тельняшке, в камуфляжных штанах, с кружкой, из которой только что выплеснулся кофе на перила. С лицом человека, которого застали за чем-то, что он определенно делал.
Я его рассмотрела быстро, по привычке, взгляд у меня цепкий, бабушка говорила: «Тина, ты как фотоаппарат, только без кнопки выключения». Высокий. Широкий в плечах, не показушно, а основательно, по-настоящему.
