Короткая стрижка, скулы четкие, лицо суровое, из тех, которые в кино дают злодеям, а в жизни они оказываются просто людьми с непростой биографией. Возраст был где-то между «еще молодой» и «уже знает, почем фунт лиха», думаю, сорока еще нет, но близко к этому.
Мужчина смотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят, только когда думают, что их не видят.
«Ну что ж, – решила я. – Раз видели – значит, знакомимся».
Смущаться я не стала. Во-первых, не в моих правилах. Во-вторых – что смущаться? Футболка на мне есть, огород мой, утро раннее, томаты просят воды, тесто убегает.
В-третьих, за десять лет с Костей я получила такую прокачку нервной системы, что меня уже мало что способно выбить из равновесия. Муж умел смотреть так, что хотелось стать меньше, тише, невидимее.
Этот смотрел иначе. Этот смотрел как на что-то, от чего не хочется отводить глаза. И… это было... неожиданно приятно.
Я сказала ему «доброе утро», назвала себя, спросила имя. Он ответил односложно, с хрипотцой – Марат, Горюнов, Тимурович – и я подумала: «Надо же, внук деда Игната. Дед был хорошим человеком. Посмотрим, что вышло из внука».
Вышло, судя по всему, неплохо. На первый взгляд.
Сказала ему еще пару ласковых, взяла лейку и ушла с достоинством, покачивая бедрами чуть больше, чем требовала агрономическая необходимость. Чисто из принципа.
На веранде оставила лейку, зашла в дом, прошла в комнату и долго смотрела в зеркало.
Зеркало у бабушки было старое, в деревянной раме, немного мутноватое, отражало честно, без прикрас, но и без жестокости. Я смотрела на себя и слышала Костин голос. Он умел появляться именно тогда, когда не звали.
«На такую, как ты, у нормального мужика и не встанет, Аля».
Это он сказал в самом конце, перед тем как уйти к Юльке из бухгалтерии – тонкой, тихой, с руками как стебельки. Сказал без злости, почти устало, как человек, который долго терпел и наконец объяснил причину.
Я тогда не заплакала. Просто кивнула и закрыла за ним дверь. Плакала потом. Долго. В ванной, чтобы не слышала соседка за стеной.
Теперь я смотрела в зеркало на пышные бедра, на грудь, которую Костя называл «дойками», на талию, которую он считал недостаточной, на косы, которые он просил остричь – «взрослая баба, а ходишь как деревенщина»– и думала: а сосед-то смотрел.
Смотрел так, что кружку чуть не выронил. Смотрел так, что даже подавился. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало бы.
Спокойно. Один взгляд – не диагноз. Мужчины смотрят на все, что движется. Это рефлекс, не комплимент.
Сердце не согласилось и продолжило свое.
Фыркнула на собственное отражение, намотала косы на голову, закрепила шпильками и пошла к тесту. Тесто ждало, слегка обиженное, что его бросили. Я помяла его с чувством, разделила на части, достала из холодильника вишню – собственную, с бабушкиного дерева, крупную, темно-красную, такую, от которой сразу темнеет рот и хочется еще.
Месила тесто и думала.
Думала, что мужчина на крыльце смотрел угрюмо, а кашлял – растерянно. Что из кармана его брюк торчал край голубого берета, значит, точно десантник, не соврал. Да и какой резон ему врать?
Думала, что он, наверное, один в этом пустом доме и, наверное, ест что попало, типа сухого пайка или тушенки. Думала, что пироги у меня получаются хорошо. Даже очень.
«Два, – решила я, раскатывая тесто. – Два пирога отложу. Один – с открытой вишней, сверху сахар. Второй – маленький, закрытый. Занесу. По-соседски. Просто так. Ни-ка-ко-го умысла. Со-вер-шен-но!»
Начала лепить пирожки, и сердце все никак не могло угомониться, постукивало себе ровно, но чуть быстрее нормы, как метроном, которому кто-то тайно подкрутил темп.
Наглое сердце. Совершенно, абсолютно, категорически наглое. Но пироги я все равно отложила. Четыре. Самых красивых.
Глава 3
Марат
После знакомства с интересной, во всех смыслах этого слова, соседкой решил занять себя делом и починить забор.
Не потому что он был в аварийном состоянии, нет, дед строил на века, и старые доски держались вполне прилично. Просто между моим участком и соседским имелась щель. Сантиметров двадцать, не больше. Совершенно незначительная щель, сквозь которую при большом желании можно было разглядеть соседский огород.
Щель надо было заколотить. По стратегическим соображениям.
Нашел в сарае доски, гвозди, молоток и вышел во двор. Утро было тихое, росистое, пахло травой и где-то вишней. Я старательно не думал о том, откуда пахнет вишней, встал на колени перед забором и приступил.
Работа шла хорошо. Руки помнят, что делать, когда голова предпочитает не думать. Я забивал гвоздь за гвоздем, доска легла ровно, щель закрылась, но стало почему-то не лучше, а хуже. Как будто я только что сделал что-то необратимое и сам не понимаю, что именно.
«Ты забор чинишь или баррикаду строишь?»– сказал внутренний голос.
– Отстань, – ответил вслух.
Встал, отряхнул колени и пошел за следующей доской. Плечо сегодня держалось хорошо, пока не разошлось, всегда было чуть сковано, но терпимо. Я научился с этим жить. Не любить – но жить.
Калитка скрипнула в половине девятого.
Я услышал раньше, чем обернулся. Шаги легкие, быстрые, не крадется, идет открыто, как человек, которому нечего скрывать и незачем торопиться.
Соседка стояла у забора в простом сарафане, белом в мелкую вишенку, с косами, уложенными на затылке. Без мокрой футболки, спасибо ей на этом. Обычная девушка. И от этой обычности почему-то было труднее, чем от всего предыдущего.
В руках она держала тарелку, накрытую белым полотенцем.
– Доброе утро, Марат Тимурович, еще раз, – она подняла тарелку над забором. – Пироги с вишней. Испекла лишние, не пропадать же.
Я смотрел на тарелку.
«Не бери, – сказал внутренний голос. – Возьмешь – и все, считай, сдался».
– Спасибо, – сказал и взял.
Полотенце было теплым. Под ним оказалось четыре пирога. Золотистые, пышные, с темными вишневыми подтеками по бокам. От них шел такой запах, что у меня моментально и совершенно позорно свело желудок.
Алевтина смотрела на меня с легкой дерзкой улыбкой, чуть прищурившись. Ждала чего-то.
– Хорошо печете, – выдавил.
– Знаю, – согласилась она без ложной скромности и ушла.
Я стоял с тарелкой и смотрел ей вслед. Платье качалось при ходьбе, подол задирал ветер.
«Ты только что сдался», – констатировал внутренний голос.
– Я взял пироги. Это вежливость.
«Все четыре съешь – тоже вежливость?»
Я съел все четыре. До последней крошки. За один присест, прямо на крыльце, запивая холодной водой из колодца. Это было лучшее, что я ел за восемь месяцев, и это обстоятельство меня злило совершенно непропорционально ситуации.
После обеда я вернулся к забору. Нашел еще одну щель, маленькую, незначительную, в дальнем углу. Заколотил. Потом осмотрел весь периметр еще раз, методично, как периметр объекта. Непрошибаемо. Можно было докладывать.
В пять вечера пришел Василий.
Я его знал, мы знакомы, но не близко, еще с тех пор, когда дед был жив. Василий местный механизатор, плечистый мужик лет сорока пяти с вечно довольным лицом и манерой здороваться со всеми сразу и очень громко.
Он шел к соседскому дому с букетом: ромашки, колокольчики, что-то желтое. Держал его так бережно, как держат что-то, во что вложили последнюю надежду. Я в этот момент как раз стоял у забора. Случайно. Просто проверял качество работы.
Алевтина вышла на крыльцо, увидела Василия, засмеялась грудным и слишком громким для деревенской тишины смехом. Взяла букет. Они стояли и разговаривали. Вася что-то говорил, жестикулировал, она кивала и улыбалась.
Я отошел от забора.
Зашел в сарай. Нашел там рубанок и доску, которая ни в чем не была виновата. Начал ее строгать. Долго. Методично. Доска стала очень гладкой, можно было есть с нее, как с тарелки.
Василий не уходил.
Я взял следующую доску.
Через час, когда рубанок в моих руках уже начинал напоминать орудие мести, калитка наконец скрипнула. Я выглянул из сарая с видом человека, которого вообще ничего не интересует. Вася уходил – оглядывался, махал рукой. Алевтина стояла на крыльце и махала доброжелательно в ответ, но без тоски, как машут хорошему соседу, а не мужчине, который нужен.
Это почему-то немного отпустило. «Немного», – повторил внутренний голос с противным удовлетворением.
– Заткнись, – сказал я ему.
Ночью лежал на спине и смотрел в потолок. Думал о том, что осколок сегодня почти не давал о себе знать, значит, хорошая была работа, физическая, правильная. Думал о том, что надо бы съездить в районный центр, докупить кое-что по хозяйству. Думал о том, что дед, наверное, знал, что делал, когда оставил мне этот дом, может, чувствовал, что внуку придется когда-нибудь спрятаться от самого себя в тихом месте.
О пирогах я не думал. О соседке – тоже. Я очень старательно о них не думал. Примерно до двух ночи.
Утром, выйдя на крыльцо с кружкой кофе, я увидел у своей двери маленькую банку. Темное стекло, жестяная крышка, завязанная сверху кусочком синей ткани в горошек. Без записки, без подписи. Просто стояла, как будто всегда тут стояла.
Поднял банку, поднес к свету. Вишневое варенье. Густое, темно-красное, с целыми ягодами внутри. Появилось в шесть утра, пока я спал. Пришла, поставила и ушла, тихо, без свидетелей, без расчета на благодарность.
Я стоял на крыльце с банкой варенья в руке и чувствовал, как что-то внутри, хорошо укрепленное, тщательно выстроенное за восемь долгих месяцев, дает едва слышимую, совсем маленькую, но совершенно отчетливую трещину.
«Это война, – понял я. – Она воюет вишнями, пирогами и футболкой, прилипшей к телу».
Открыл банку. Сунул внутрь палец, потом облизал его. Варенье было таким, что я закрыл глаза. Господи, это было не варенье, а эликсир счастья. Ну и соседка, ну и Алевтина. На все руки мастерица, а что за тело!
Так, Марат, только не думай о теле!
Глава 4
Алевтина
Варенье поставила в шесть утра.
Это был спланированный маневр, который я сама отказывалась называть маневром. Просто варенья много, банок много, куда его девать – непонятно, бабушка каждое лето закрывала по тридцать штук, как будто готовилась к осаде. Вот и пусть человек берет. По-соседски. Никакого умысла.
Поставила банку под его дверь, развернулась и почти побежала обратно через росистую траву в тапках, в ночной рубашке, с растрепанными косами. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Это было глупо, смешно и совершенно неприемлемо для тридцатилетней разведенной женщины, которая сама себе хозяйка.
Дома я залезла обратно под одеяло и долго смотрела в потолок.
«Алевтина Станиславовна, – сказала я себе строго, – ты поставила человеку варенье. Не объяснение в любви, не нижнее белье на крыльцо – варенье. Успокойся».
Успокоилась примерно к восьми утра. Когда встала печь оладьи.
День выдался жаркий, такой, когда воздух над огородом дрожит, и даже мысли становятся медленными и тягучими, как смола. Я прополола грядки до полудня, потом сдалась, умылась холодной водой и решила идти на реку.
Собралась быстро: полотенце, книга, шляпа из бабушкиного комода, соломенная, с выцветшей лентой. Сарафан надела мой любимый, с вишнями. Он легкий и широкий, в нем не жарко. Косы убрала под шляпу.
Выходила через калитку и совершенно случайно посмотрела в сторону соседнего двора. Марат колол дрова. Без футболки.
Я остановилась. У меня развязался шнурок на кедах, это было очень кстати. Я присела, начала завязывать. Медленно. Очень тщательно. Завязала. Развязала. Завязала еще раз, лучше.
За это время я успела рассмотреть следующее: широкие плечи с рельефом, который не нарисуешь в зале – это только от настоящей работы и настоящей жизни. Шрам почти через всю грудь, длинный, розовый. Движения точные, без суеты: замах, удар, чурка разлетается пополам с первого раза. Он ни разу не промахнулся. Ни разу не остановился передохнуть.
Шнурок был завязан идеально, поднялась и пошла на реку.
У реки я лежала на спине, смотрела в небо через соломенные поля шляпы и думала о руках. Не вообще о руках – конкретно. О том, как они держат топор. О шраме на груди. О том, что мужчина, который колет дрова молча и точно, без понтов и лишних движений, – это что-то такое, чего я давно не видела.
Костя дрова не колол. Костя вообще предпочитал, чтобы все было готово без его участия.
Я перевернулась на живот и раскрыла книгу. Прочитала одну страницу. Потом еще раз. Потом закрыла и уставилась на воду.
«У тебя проблемы Алевтина», – сказала я себе честно.
Вода согласилась – тихо плеснула о берег и промолчала.
***
Василий пришел в пять, как обычно по средам. Я его ждала, не с нетерпением, но без раздражения. Василий Кормухин был хорошим человеком, правильным. Вдовец уже три года, двое детей-подростков, Димка и Настя, работящий, непьющий, с руками и головой. Деревня считала нас почти парой, хотя мы об этом не договаривались.
Он пришел с ромашками и колокольчиками, поставил букет на стол, сел пить чай и начал рассказывать про комбайн, который третий день чинит. Я слушала, кивала, подкладывала ему пироги и оладьи. Он ел с удовольствием, Василий всегда ел с удовольствием, это в нем было хорошее, он умел ценить простые вещи.
Я смотрела на него и думала: вот он, готовый ответ на все вопросы. Надежный. Теплый. Дом у него большой, крепкий. Он смотрит на меня, по-настоящему смотрит, без задних мыслей, с прямой мужской нежностью, от которой не знаешь куда деться.
Все правильно. Все логично. И совершенно, абсолютно – мимо.
