Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 11 из 26
Двадцать девятого — сорок один.
Родин подошёл к ней утром тридцатого. Витька сидел на гусенице, привалившись спиной к катку, и руки у него лежали ладонями вверх на коленях — так, как их клал Кузов.
Он сидел так, потому что не мог их сжать.
— Покажи.
Тот показал.
Ладони были стёрты в кровь. Рукавицы он потерял на десятом выстреле и остальные тридцать один досылал голыми руками.
— Почему не сказал?
— Так некогда было.
Родин отправил его к фельдшеру и вечером зашёл посмотреть.
Сёмин сидел рядом с ним и сшивал ему новые рукавицы — из старой шинели, без пальцев, такие же, какими он в ноябре сорок третьего обшил весь батальон.
— Ты бы ему сразу дал, — сказал Родин.
— Я давал, — сказал Сёмин. — Он их сдёрнул. Говорит, в них замок неудобно.
Он откусил нитку.
— Ничего. Один раз сотрёт — больше не сдёрнет.
Он оказался прав.
Витька за оставшийся год не снял их ни разу, и в апреле сорок пятого, под Зееловом, когда его машина за сутки сделала шестьдесят три выстрела, руки у него были целые.
***
Утром двадцать девятого пришёл приказ.
Батальону надлежало выйти на дорогу восточнее Бобруйска и занять оборону фронтом на восток.
Родин прочитал это дважды.
Фронтом на восток.
За три года войны он ни разу не занимал оборону фронтом на восток, и слова эти означали ровно одно: то, что находилось до сих пор впереди, оказалось сзади.
Он развернул карту и посмотрел.
Внутри кольца осталось шесть немецких дивизий.
Конец четвертой главы.
Глава 5
Оборону фронтом на восток батальон занял двадцать девятого июня в одиннадцать утра.
Позиция была такая: дорога, идущая с востока на запад, по обе стороны — поле, за полем справа лес, слева заболоченная низина.
Батальон встал подковой поперёк дороги.
Родин расставил его так, как ставил всегда с сорок третьего года: машины в вырезах по башню, сектора расписаны, ориентиры вынесены и все ниже человеческого роста, запасные позиции в двухстах метрах.
Копали четыре часа, всем составом, включая хозвзвод.
Он приказал вынести ориентиры на восток и поймал себя на одной вещи - сделать это ему трудно.
Три года он выносил ориентиры на запад. Он делал это машинально, не задумываясь, как не задумываясь пишут левой стороной вниз; и сейчас, стоя на бруствере и глядя на восток, он ловил себя на постоянном внутреннем сопротивлении, которое приходилось преодолевать сознательно.
Он сказал об этом вечером Антипову.
— Я тоже, — ответил он. — Я утром дистанции мерил и два раза сбился. Смотрю на восток и думаю: там же наши.
— Так и есть.
— Я понимаю, товарищ майор. Я про то, что в голове не сходится.
Родин подумал.
— Это, наверное, хороший признак, — ответил он и больше они этот вопрос не поднимали.
***
Немец вышел на них в ночь на двадцать девятое.
Он выходил каждую ночь, все трое суток, и выходил не колоннами и не с боем в обычном смысле.
Он выходил массой.
Пехота, штабные, тыловики, раненые, всё вперемешку, без артиллерии, потому что артиллерию бросили ещё в лесах. И шёл он на прорыв туда, где по его расчёту линия фронта была тоньше.
Родин к этому был готов.
Он дал каждой машине по одному осветительному снаряду на полчаса и запретил стрелять до команды.
Их было около двух тысяч.
Они шли по дороге и по обочинам, плотно, в темноте, и передние были метрах в четырёхстах, когда взлетела первая ракета.
Дальше было то, что Родин уже видел в ноябре сорок третьего, на шоссе под Гомелем.
Тогда он записал только расход снарядов.
Сейчас он записал то же самое: сто девять.
Он записал это и на следующий день добавил в тетрадь ещё одну строчку, которой в сорок третьем не было, — потому что за ночь произошло то, чего тогда не случилось.
Около трёх часов, когда всё уже кончилось и по полю ходили с фонарями, к его машине вышли двое с поднятыми руками, и один из них заговорил по-русски.
Он говорил чисто, с лёгким акцентом.
Он сказал, что он врач; что в двухстах метрах в лощине лежат раненые, которых несли и бросили; что их около сорока и что он просит не стрелять, потому что там нет вооружённых.
Родин послал туда взвод с фельдшером.
Раненых оказалось пятьдесят три. Восемь из них умерли к утру.
Он потом много раз возвращался к этой ночи и всякий раз останавливался на одном месте: ни дорога, ни поле, а вот этот врач, который вышел из темноты к чужому танку и заговорил по-русски.
Он спросил его утром, где тот учился.
Врач ответил, что до войны год работал в Ленинграде, по обмену, в тридцать шестом.
Родин ничего на это не сказал.
Он вспомнил Замятина и фельдшера в понырёвской школе, инженера-строителя с четырьмя курсами, и то, зачем Замятин ему это тогда рассказал.
За год он в этом так и не разобрался.
Он не разобрался и за оставшиеся двадцать лет.
***
Вторая ночь была хуже первой.
Хуже она была не потерями — потерь почти не было, а тем, что во вторую ночь они пошли иначе.
Они пошли по низине.
Низина слева от дороги была заболочена, и Родин её не перекрывал, потому что считал непроходимой, и был прав: техника там не прошла бы.
Пехота прошла.
Они шли по грудь в воде, ночью, и прошли около полутора километров, и вышли в тыл его левофланговой роте, и это обнаружилось только тогда, когда там началась стрельба.
Бой шел сорок минут.
В темноте, в упор, и танки в этом почти не участвовали, потому что стрелять было нельзя: свои и чужие перемешались.
Разбирались автоматчиками и гранатами.
Батальон потерял в эту ночь троих убитыми и семерых ранеными, и все семеро — от своего же огня, потому что в темноте на сорока метрах было ничего не разобрать.
Утром Родин перекрыл низину.
Он поставил там пехотное отделение с двумя пулемётами и заминировал подходы, и на третью ночь оттуда уже не пошли.
Он записал в клеёнчатую тетрадь: «Непроходимо для техники не значит непроходимо для человека. Перекрывать всё».
Он писал это второй раз за войну.
Первый раз он записал это в январе сорок четвёртого, в Полесье, когда стрелковый полк прошёл двенадцать километров по болоту, которое не держит.
Он записал и, дописав, посмотрел на обе записи, потому что вторая тетрадь лежала рядом.
Одно и то же, с интервалом в шесть месяцев.
Он не стал ничего с этим делать. Он просто отметил, что человек может знать вещь и всё равно не применить её, пока не "наступит" на неё дважды.
***
За трое суток на дороге батальон потерял двух человек убитыми в первую ночь, троих во вторую и одну машину.
Машину сожгли в ночь на тридцатое.
У немцев оказались фаустпатроны — те самые ручные кумулятивные, о которых Родин слышал с прошлого года и которых до сих пор не видел в деле.
Их к лету сорок четвёртого стало много.
Машина стояла в темноте на обочине, и её подожгли с двадцати метров из кустов.
Экипаж вышел весь, кроме заряжающего.
Заряжающего звали Матвеев. Ему было девятнадцать, он пришёл в апреле, и в субботнем списке Родина против его фамилии стояло: «Смеётся громко и не вовремя. Из-под Тамбова. Мать одна».
Родин записал его в новую тетрадь.
Он открыл её тридцатого июня, в четыре утра, на первой странице — школьную, в косую линейку, с таблицей умножения на обороте обложки. Первая страница этой тетради под фамилию заряжающего Матвеева выглядела так, что он потом эту страницу не мог видеть спокойно.
Старую он не выбросил.
Он положил её в планшет, в отдельный карман, где она и пролежала до конца войны.
Про фаустпатроны Родин собрал сведения за неделю и собрал их сам.
Он собрал их не по наставлению — наставления ещё не было, а по кускам: от пехоты, от соседей, от пленных, через переводчика.
Сложилось следующее.
Дальность действительная — тридцать-пятьдесят метров. Дальше не попадёшь.
Пробитие — любую броню, какая есть, включая лобовую тяжёлого танка.