Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 10 из 26

Родин слушал и думал о том, что в донесении за сегодняшний день по этому полку будет написано: скрытно преодолел заболоченный участок и вышел в тыл противнику.

Он это донесение потом читал, и там было написано именно так.

***

Ночью двадцать четвёртого батальон ушёл дальше.

За ночь прошли ещё двадцать восемь километров и к утру двадцать пятого были в сорока трёх от того леса, из которого вышли сутки назад.

Сорок три километра за сутки.

Родин посчитал это на рассвете, стоя на обочине с картой, и посчитал дважды, потому что не поверил.

За весь сорок третий год у него не было ни одних суток, в которые батальон прошёл бы больше двенадцати.

Двадцать пятого пошло то, чего он не видел ни разу и о чём потом рассказывал так, что ему не всегда верили.

Немец перестал держать рубежи.

Это выяснилось не сразу и выяснялось в течение дня, по признакам.

Первый признак: заслоны стали слабее. Вместо орудия с расчётом — пулемёт и десяток пехоты, и снимались они через пять минут, а не через двадцать.

Второй: перестали взрывать мосты.

За двадцать пятое батальон прошёл четыре моста, и все четыре были целы, и это означало, что подрывные команды либо не успевают, либо их уже нет.

Третий, и самый верный: на дорогах появились немцы, идущие пешком.

Они шли группами по три-пять человек, без строя, часто без оружия, в сторону запада, по обочинам, и на подходящую колонну танков они не бросались в стороны — останавливались и поднимали руки.

Их брали и оставляли на дороге, потому что возить их было не на чем и некогда.

К вечеру двадцать пятого Родин передал по батальону распоряжение, которого никогда не думал, что будет отдавать: пленных не собирать, оружие отбирать и указывать направление на восток.

Он объяснил это ротным одной фразой:

— У нас задача идти вперёд. Если мы будем их собирать, мы встанем.

***

За двадцать пятое июня батальон, по его подсчёту, разоружил и отпустил на восток около двухсот человек.

Что с ними было дальше, он не знал.

Двадцать пятого вечером случилось то, что Родин потом называл первой ошибкой этого наступления.

Он потерял связь со второй ротой на два часа.

Рота шла в голове, ушла вперёд на восемь километров, влезла в населённый пункт, в котором оказался немецкий узел связи с охраной, и ввязалась в бой, о котором Родин узнал через сорок минут, а восстановить связь смог через два часа.

Он не потерял ни одной машины.

Он мог потерять всю роту.

Причина была простая и техническая: на такой скорости и на такой местности радиостанции их машин не добивали.

Дальность зависит от рельефа, от леса, от того, работает ли антенна, и на марше в лесистой местности она падала вдвое против расчётной.

Он вывел из этого правило и записал его в тот же вечер.

Головная рота докладывает каждые пятнадцать минут независимо от обстановки. Если доклада нет двадцать минут — колонна останавливается и высылает связного на машине.

Он ввёл это двадцать шестого и держал до конца войны, и за оставшийся год связь у него терялась ещё дважды, и оба раза правило сработало.

Он записал ещё одно, помельче, и оно касалось не связи.

Он записал: «Не позволять голове отрываться. Восемь километров — это уже две отдельные части, а не батальон».

***

Двадцать шестого днём Антипов сказал ему фразу, которую Родин запомнил дословно.

Они стояли у карты на обочине, разбирая маршрут, и Антипов вдруг оторвался, посмотрел на дорогу, по которой шла бригада, и сказал:

— Товарищ майор. Мы за два дня прошли больше, чем за весь сорок второй год.

— Считал?

— Считал.

Он помолчал.

— Я вам в январе говорил, что при среднем темпе выходит четыре года. Вы сказали, что я неправильно считаю. Так вот, я теперь понял, в чём я ошибался.

— В чём?

— Я считал по земле, — произнес Антипов. — А надо было считать по нему. Пока он держит рубеж, мы идём восемьсот метров в сутки. Как только он его не держит, мы идём пятьдесят километров.

Он посмотрел на карту.

— И весь вопрос в том, сколько рубежей он ещё может удержать. Километры тут ни при чём.

Родин посмотрел на него.

— И сколько?

— Не знаю, — ответил Антипов. — Но я вижу, что этот он не удержал.

Он сложил карту.

— Товарищ майор, — произнес он. — Я вам ещё одно скажу, и вы не думайте, что я умничаю.

— Говори.

— Я эти три дня смотрю на дорогу, — Антипов показал рукой. — Тут же всё брошено. Кухни, машины, склады. Такого не бросают, когда отходят по приказу. Такого не бросают вообще, если есть куда отходить.

— И?

— И значит, у него нет второго рубежа, — ответил Антипов. — Он бы за него держался, если бы он был.

Родин потом, читая в сорок шестом году книги об этой операции, нашёл в них то же самое, изложенное другими словами и с цифрами.

Двадцатитрёхлетний лейтенант вывел это на обочине за трое суток, глядя на брошенные кухни.

***

На третьи сутки этого движения Родин впервые понял, что такое отставший тыл, и понял на собственной шкуре.

Двадцать седьмого вечером батальон имел: горючего на сорок километров, снарядов по двенадцать на машину, хлеба ноль и воды сколько набрали в колодцах по дороге.

Кухня стояла в семидесяти километрах позади и не двигалась, потому что лошади такого темпа не выдерживали, а машин ей не полагалось.

Заправщик догнал их ночью и залил половину нормы.

Пилипенко решил это по-своему.

Он исчез двадцать шестого утром и объявился двадцать восьмого вечером, приведя с собой два трофейных грузовика с работающими двигателями, полными баками и кузовами, гружёнными немецким продовольствием: галеты, консервы, сахар, кофе в зёрнах и шесть ящиков сигарет.

Документов на грузовики не было никаких.

Родин посмотрел на это хозяйство, посмотрел на старшину и задал один вопрос:

— Люди при них были?

— Не было, товарищ майор. Стояли на обочине с открытыми дверями, — Пилипенко подумал. — Я их два часа сторожил, чтобы кто другой не забрал.

Грузовики он потом переоформил через бригаду — как именно, Родин не выяснял, и оба они ходили при батальоне до октября, пока один не разбило.

Кофе в зёрнах два месяца лежал в хозчасти.

Потом Пилипенко выменял его на что-то нужное, и Родин узнал об этом уже после войны и узнал, на что: на два комплекта резины для грузовика.

Сигареты раздали.

Их курили неделю и потом ругались, потому что после махорки они казались пустыми, и в конце концов остаток тоже ушёл в обмен.

Ночевали в эти дни где придётся, и Родин к двадцать восьмому числу выучил новую науку — ночёвку в чужом.

Она состояла из трёх правил, и он вывел их за неделю.

Первое: в дом не входить, пока сапёр не посмотрит.

Немец при отходе минировал не всё и не везде, но минировал непредсказуемо, и за первую неделю наступления в бригаде на этом подорвалось четверо, из них двое насмерть, и оба раза в жилых домах.

Второе: спать в машинах или у машин.

Это было неудобно, но Родин это требовал и делал это жестко, потому что после пяти суток без сна человек лезет туда, где мягче, а мягче — в доме.

Третье: часовых ставить как на фронте.

Они шли внутри того, что вчера было немецким тылом, и по лесам вокруг ходило неизвестно сколько людей с оружием, отставших от своих частей.

Ночью двадцать седьмого такая группа вышла на их охранение.

Их было человек двенадцать, они шли на запад по лесной дороге и напоролись на часового, и часовой дал очередь, и они ушли обратно в лес.

Никого не задело ни с той, ни с другой стороны.

Родин поднял батальон по тревоге, простоял в готовности сорок минут и потом лёг обратно, и на другой день сказал ротным, что если бы этих двенадцати было сто и если бы они шли не наугад, то ночью двадцать седьмого батальон мог бы кончиться.

Он ввёл с этого дня боевое охранение на всех ночёвках, включая те, где ночевали три часа.

***

Двадцать восьмого вечером Родин впервые за пять суток разделся.

Он разделся до пояса, вымылся из ведра у колодца в брошенной немецкой усадьбе и просидел потом полчаса на крыльце, не двигаясь.

Он не спал за эти пять суток, по своему счёту, часов девять.

Родин сидел на чужом крыльце, в чужой усадьбе, в сорока километрах от того места, где сутки назад был немецкий тыл, и понимал, что не может собрать мысли ни в какой порядок.

В голове была сплошная мешанина.

Штабеля шпал. Кухня с полным котлом и черпаком рядом. Человек с белым в руках на головной машине колонны. Восемь ящиков под настилом моста. Мокрая до пояса пехота, идущая двенадцатый час.

Двенадцать человек, которых не вытащили.

Он посидел ещё и пошёл спать, и проспал четыре часа, и это был самый длинный сон за неделю.

***

Витька в эти дни попал в свою первую настоящую работу.

До этого он ходил в экипаже с января, но январь, февраль и март их полк, в основном стоял на месте, а февральский бой у Друти он просидел в машине, сделавшей четыре выстрела.

Двадцать восьмого его машина сделала девятнадцать.