Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 10 из 26
Родин слушал и думал о том, что в донесении за сегодняшний день по этому полку будет написано: скрытно преодолел заболоченный участок и вышел в тыл противнику.
Он это донесение потом читал, и там было написано именно так.
***
Ночью двадцать четвёртого батальон ушёл дальше.
За ночь прошли ещё двадцать восемь километров и к утру двадцать пятого были в сорока трёх от того леса, из которого вышли сутки назад.
Сорок три километра за сутки.
Родин посчитал это на рассвете, стоя на обочине с картой, и посчитал дважды, потому что не поверил.
За весь сорок третий год у него не было ни одних суток, в которые батальон прошёл бы больше двенадцати.
Двадцать пятого пошло то, чего он не видел ни разу и о чём потом рассказывал так, что ему не всегда верили.
Немец перестал держать рубежи.
Это выяснилось не сразу и выяснялось в течение дня, по признакам.
Первый признак: заслоны стали слабее. Вместо орудия с расчётом — пулемёт и десяток пехоты, и снимались они через пять минут, а не через двадцать.
Второй: перестали взрывать мосты.
За двадцать пятое батальон прошёл четыре моста, и все четыре были целы, и это означало, что подрывные команды либо не успевают, либо их уже нет.
Третий, и самый верный: на дорогах появились немцы, идущие пешком.
Они шли группами по три-пять человек, без строя, часто без оружия, в сторону запада, по обочинам, и на подходящую колонну танков они не бросались в стороны — останавливались и поднимали руки.
Их брали и оставляли на дороге, потому что возить их было не на чем и некогда.
К вечеру двадцать пятого Родин передал по батальону распоряжение, которого никогда не думал, что будет отдавать: пленных не собирать, оружие отбирать и указывать направление на восток.
Он объяснил это ротным одной фразой:
— У нас задача идти вперёд. Если мы будем их собирать, мы встанем.
***
За двадцать пятое июня батальон, по его подсчёту, разоружил и отпустил на восток около двухсот человек.
Что с ними было дальше, он не знал.
Двадцать пятого вечером случилось то, что Родин потом называл первой ошибкой этого наступления.
Он потерял связь со второй ротой на два часа.
Рота шла в голове, ушла вперёд на восемь километров, влезла в населённый пункт, в котором оказался немецкий узел связи с охраной, и ввязалась в бой, о котором Родин узнал через сорок минут, а восстановить связь смог через два часа.
Он не потерял ни одной машины.
Он мог потерять всю роту.
Причина была простая и техническая: на такой скорости и на такой местности радиостанции их машин не добивали.
Дальность зависит от рельефа, от леса, от того, работает ли антенна, и на марше в лесистой местности она падала вдвое против расчётной.
Он вывел из этого правило и записал его в тот же вечер.
Головная рота докладывает каждые пятнадцать минут независимо от обстановки. Если доклада нет двадцать минут — колонна останавливается и высылает связного на машине.
Он ввёл это двадцать шестого и держал до конца войны, и за оставшийся год связь у него терялась ещё дважды, и оба раза правило сработало.
Он записал ещё одно, помельче, и оно касалось не связи.
Он записал: «Не позволять голове отрываться. Восемь километров — это уже две отдельные части, а не батальон».
***
Двадцать шестого днём Антипов сказал ему фразу, которую Родин запомнил дословно.
Они стояли у карты на обочине, разбирая маршрут, и Антипов вдруг оторвался, посмотрел на дорогу, по которой шла бригада, и сказал:
— Товарищ майор. Мы за два дня прошли больше, чем за весь сорок второй год.
— Считал?
— Считал.
Он помолчал.
— Я вам в январе говорил, что при среднем темпе выходит четыре года. Вы сказали, что я неправильно считаю. Так вот, я теперь понял, в чём я ошибался.
— В чём?
— Я считал по земле, — произнес Антипов. — А надо было считать по нему. Пока он держит рубеж, мы идём восемьсот метров в сутки. Как только он его не держит, мы идём пятьдесят километров.
Он посмотрел на карту.
— И весь вопрос в том, сколько рубежей он ещё может удержать. Километры тут ни при чём.
Родин посмотрел на него.
— И сколько?
— Не знаю, — ответил Антипов. — Но я вижу, что этот он не удержал.
Он сложил карту.
— Товарищ майор, — произнес он. — Я вам ещё одно скажу, и вы не думайте, что я умничаю.
— Говори.
— Я эти три дня смотрю на дорогу, — Антипов показал рукой. — Тут же всё брошено. Кухни, машины, склады. Такого не бросают, когда отходят по приказу. Такого не бросают вообще, если есть куда отходить.
— И?
— И значит, у него нет второго рубежа, — ответил Антипов. — Он бы за него держался, если бы он был.
Родин потом, читая в сорок шестом году книги об этой операции, нашёл в них то же самое, изложенное другими словами и с цифрами.
Двадцатитрёхлетний лейтенант вывел это на обочине за трое суток, глядя на брошенные кухни.
***
На третьи сутки этого движения Родин впервые понял, что такое отставший тыл, и понял на собственной шкуре.
Двадцать седьмого вечером батальон имел: горючего на сорок километров, снарядов по двенадцать на машину, хлеба ноль и воды сколько набрали в колодцах по дороге.
Кухня стояла в семидесяти километрах позади и не двигалась, потому что лошади такого темпа не выдерживали, а машин ей не полагалось.
Заправщик догнал их ночью и залил половину нормы.
Пилипенко решил это по-своему.
Он исчез двадцать шестого утром и объявился двадцать восьмого вечером, приведя с собой два трофейных грузовика с работающими двигателями, полными баками и кузовами, гружёнными немецким продовольствием: галеты, консервы, сахар, кофе в зёрнах и шесть ящиков сигарет.
Документов на грузовики не было никаких.
Родин посмотрел на это хозяйство, посмотрел на старшину и задал один вопрос:
— Люди при них были?
— Не было, товарищ майор. Стояли на обочине с открытыми дверями, — Пилипенко подумал. — Я их два часа сторожил, чтобы кто другой не забрал.
Грузовики он потом переоформил через бригаду — как именно, Родин не выяснял, и оба они ходили при батальоне до октября, пока один не разбило.
Кофе в зёрнах два месяца лежал в хозчасти.
Потом Пилипенко выменял его на что-то нужное, и Родин узнал об этом уже после войны и узнал, на что: на два комплекта резины для грузовика.
Сигареты раздали.
Их курили неделю и потом ругались, потому что после махорки они казались пустыми, и в конце концов остаток тоже ушёл в обмен.
Ночевали в эти дни где придётся, и Родин к двадцать восьмому числу выучил новую науку — ночёвку в чужом.
Она состояла из трёх правил, и он вывел их за неделю.
Первое: в дом не входить, пока сапёр не посмотрит.
Немец при отходе минировал не всё и не везде, но минировал непредсказуемо, и за первую неделю наступления в бригаде на этом подорвалось четверо, из них двое насмерть, и оба раза в жилых домах.
Второе: спать в машинах или у машин.
Это было неудобно, но Родин это требовал и делал это жестко, потому что после пяти суток без сна человек лезет туда, где мягче, а мягче — в доме.
Третье: часовых ставить как на фронте.
Они шли внутри того, что вчера было немецким тылом, и по лесам вокруг ходило неизвестно сколько людей с оружием, отставших от своих частей.
Ночью двадцать седьмого такая группа вышла на их охранение.
Их было человек двенадцать, они шли на запад по лесной дороге и напоролись на часового, и часовой дал очередь, и они ушли обратно в лес.
Никого не задело ни с той, ни с другой стороны.
Родин поднял батальон по тревоге, простоял в готовности сорок минут и потом лёг обратно, и на другой день сказал ротным, что если бы этих двенадцати было сто и если бы они шли не наугад, то ночью двадцать седьмого батальон мог бы кончиться.
Он ввёл с этого дня боевое охранение на всех ночёвках, включая те, где ночевали три часа.
***
Двадцать восьмого вечером Родин впервые за пять суток разделся.
Он разделся до пояса, вымылся из ведра у колодца в брошенной немецкой усадьбе и просидел потом полчаса на крыльце, не двигаясь.
Он не спал за эти пять суток, по своему счёту, часов девять.
Родин сидел на чужом крыльце, в чужой усадьбе, в сорока километрах от того места, где сутки назад был немецкий тыл, и понимал, что не может собрать мысли ни в какой порядок.
В голове была сплошная мешанина.
Штабеля шпал. Кухня с полным котлом и черпаком рядом. Человек с белым в руках на головной машине колонны. Восемь ящиков под настилом моста. Мокрая до пояса пехота, идущая двенадцатый час.
Двенадцать человек, которых не вытащили.
Он посидел ещё и пошёл спать, и проспал четыре часа, и это был самый длинный сон за неделю.
***
Витька в эти дни попал в свою первую настоящую работу.
До этого он ходил в экипаже с января, но январь, февраль и март их полк, в основном стоял на месте, а февральский бой у Друти он просидел в машине, сделавшей четыре выстрела.
Двадцать восьмого его машина сделала девятнадцать.