Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 12 из 26
Заряжание и стрельба — просты настолько, что обучить можно за десять минут, и обучали кого угодно.
Демаскировка большая - при выстреле сзади бьёт длинный факел, и стрелка видно.
Вывод из этого следовал один, и Родин сформулировал его на разборе первого июля.
— Он нас берёт с тридцати метров, — сказал он. — Значит, мы не должны никого подпускать на тридцать метров. Значит, вокруг машины на пятьдесят метров должна быть наша пехота, и не какая-нибудь: та, которая смотрит по сторонам, а не вперёд.
Он посмотрел на ротных.
— И значит, всё, чему мы учились три года, теперь стоит вдвое дороже. Потому что раньше нас могли достать с восьмисот метров, и это было далеко и не всегда. А теперь нас может достать любой мальчишка из подвала.
Он потом объяснял это ещё раз двадцать за оставшийся год.
За этот же год он потерял от фаустпатронов девять машин.
***
Днём тридцатого, в перерыве между ночами, Родин ходил смотреть поле перед своей позицией.
Он пошёл туда не по службе.
По службе туда ходили похоронные команды и трофейщики, и работали они там двое суток, и работа эта была из тех, о которых потом не говорят.
Он пошёл, потому что за две ночи выпустил по этому полю сто девять снарядов и ни разу не видел, куда они легли.
Родин прошёл по полю метров триста и вернулся.
Он записал в тетрадь три строчки, и все три были технические.
Осколочный на четырёхстах метрах по плотной массе людей даёт поражение в радиусе до двадцати метров. Осветительный горит семьдесят секунд и освещает круг метров в четыреста. Ночью на четырёхстах метрах прицельная стрельба возможна только при освещении.
Он записал это и понял, что записывает не то.
Он подержал карандаш и приписал ниже, отдельно:
«Первый раз стрелял по людям, которые не стреляли в ответ. Второй за войну. Первый был под Гомелем».
Он посмотрел на эту строчку и не стал её вычёркивать.
В тетради, кроме неё, было двести с чем-то фамилий, и она стояла среди них, и Родин потом, перечитывая тетради в сорок пятом, каждый раз на ней останавливался.
***
Бобруйск взяли двадцать девятого июня.
Батальон в город не входил и увидел его только третьего июля, проходя мимо на запад.
Родин посмотрел на него из люка и не остановился, потому что времени не было.
Он всё-таки записал в клеёнчатую тетрадь одну строчку — то, что успел разглядеть с дороги.
Крепость. Река. Сгоревшие кварталы в центре.
И поле восточнее города, по которому, судя по всему, шла та самая масса и по которому работала авиация.
Там на протяжении километров стояла и лежала техника, и её было столько, что глаз отказывался считать.
Он не считал.
Антипов, ехавший на второй машине, потом сказал, что пытался и бросил на четырёхстах.
***
Первого июля батальон прошёл через место, о котором в бригаде потом говорили неделю.
Это была лесная дорога в двадцати километрах западнее Бобруйска, и на ней, на протяжении полутора километров, стояла и лежала немецкая колонна.
Её накрыли с воздуха двое суток назад.
Родин прошёл эти полтора километра на малом ходу, потому что объезжать было негде, и за полтора километра насчитал по правой стороне сорок восемь единиц техники.
Пахло так, как пахнет на второй день в июле.
Он приказал закрыть люки, и их закрыли, но это не помогло.
Потом, уже за лесом, на чистом воздухе, машины остановили, и люди вылезли, и минут двадцать никто ничего не делал.
Витьку вырвало.
Родин подождал и подошёл.
— Первый раз?
— Такое — первый.
Родин постоял рядом.
— Слушай сюда, — произнес он. — Это будет повторяться до конца войны, и каждый раз будет так же. Привыкнуть к этому нельзя, и я тебе не советую пробовать.
— А что делать?
— Ничего, — ответил Родин. — Отойти, отдышаться, вернуться и работать.
Он подумал и добавил:
— И не смотреть. Смотреть незачем, там всё уже кончилось.
Витька вернулся через пять минут и работал.
Родин записал в тетрадь про этот участок только координаты и число.
Вечером, уже на привале, он поймал себя на том, что за трое суток движения через немецкий тыл ни разу не подумал о немцах как о людях, — и что сегодня подумал впервые.
Он подумал об этом как о факте и разбираться в нём не стал.
***
Третьего июля взяли Минск.
Об этом батальон узнал вечером того же дня, на марше, от связистов, и весть эта произвела действие, которого Родин не ожидал.
Люди не поверили.
Не поверили не в том смысле, что усомнились в сводке. Не поверили в темп.
Девять суток назад они сидели в лесу и слушали птицу после артподготовки. Сегодня им говорят, что взят Минск, до которого от их леса было двести пятьдесят километров.
Двести пятьдесят километров за девять суток.
Сёмин сказал вслух то, о чём подумали все:
— Это что же выходит, товарищ майор? Это мы за девять дней прошли Белоруссию?
— Не всю.
— Ну не всю. А в прошлом году мы за девять дней в Понырях улицу не могли взять. Я, товарищ майор, теперь понимаю, чего мы тогда там сидели, — произнес он неожиданно. — Мы им дали в себя выложиться. Они там всё и оставили.
Родин на это ничего не ответил, потому что ответить было нечего.
Сёмин, три класса которого сводились к двум, за одну минуту сформулировал то, к чему он сам шёл год.
***
Почту разрешили седьмого июля.
Два мешка накопленного ушли в один день, и в тот же день пришло то, что копилось на той стороне.
Батальон получил четыреста одиннадцать писем.
Раздавали два часа, у машин, на опушке под Барановичами, и это было единственное за войну событие, ради которого Родин отменил все работы, кроме несения службы.
Он смотрел на это два часа и не вмешивался.
Люди расходились с письмами по одному: кто за машины, кто в поле, кто садился тут же и читал, не отходя. Некоторые получали по пять-шесть штук и раскладывали их по датам, прежде чем начать.
Двое не получили ничего, и Родин это отметил и потом с обоими поговорил.
Антипов получил девять.
Он ушёл с ними в поле, за машины, сел там в траву и просидел час, и когда вернулся, у него было такое лицо, что никто ничего не спросил.
Он рассказал Родину вечером сам.
Жена в мае родила. Мальчик, назвали Николаем, в честь него, потому что он в письме за март написал, что если мальчик, то пусть будет как хочет.
Она написала об этом в четырёх письмах подряд, потому что не получала ответа и не знала, дошло ли.
— Я ей два месяца не писал, — сказал Антипов. — Она рожала и два месяца не знала, жив я или нет.
— Ты писал.
— Я писал в планшет.
Он сидел и смотрел на свои руки.
— Товарищ майор. Я вот считаю всё время. И я сейчас посчитал, что ему сейчас два месяца, и что если война кончится через год, то я его увижу, когда ему будет год с лишним. Он к тому времени ходить будет.
Родин не нашёл, что сказать, и сказал единственное, что было правдой:
— Главное, что увидишь.
Сёмину пришло два письма и посылка.
Посылка была маленькая, в холщовом мешочке, и в ней были сушёные яблоки и рисунок.
Рисунок был первый за полтора года.
На нём был танк — не такой, как в сорок втором. Тот был с трубой и с завитками дыма. Этот был с длинным стволом, с правильными катками и с гусеницей, у которой были прорисованы траки, все, по одному, аккуратно.
Сбоку у башни стоял маленький человечек в шлемофоне, ростом с башню.
Внизу печатными буквами: «ПАПА В ТАНКЕ».
Сёмин смотрел на него минут пять.
— Она траки нарисовала, — сказал он. — Вы понимаете? Ей одиннадцать лет, она живого танка не видела ни разу, а траки нарисовала. Значит, где-то картинку видела и запомнила.
Он сказал это с такой гордостью, какой Родин у него не слышал за войну ни разу.
Старый рисунок он из левого кармана не вынул. Новый положил в правый.
Ковальчук получил три письма и все три от сестры жены из Кирова.
Ничего нового в них не было.
Он прочитал их у машины, сложил и убрал, а вечером пришёл к Родину — впервые сам за много месяцев.
— Товарищ майор. Мы куда идём?