Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 12 из 26

Заряжание и стрельба — просты настолько, что обучить можно за десять минут, и обучали кого угодно.

Демаскировка большая - при выстреле сзади бьёт длинный факел, и стрелка видно.

Вывод из этого следовал один, и Родин сформулировал его на разборе первого июля.

— Он нас берёт с тридцати метров, — сказал он. — Значит, мы не должны никого подпускать на тридцать метров. Значит, вокруг машины на пятьдесят метров должна быть наша пехота, и не какая-нибудь: та, которая смотрит по сторонам, а не вперёд.

Он посмотрел на ротных.

— И значит, всё, чему мы учились три года, теперь стоит вдвое дороже. Потому что раньше нас могли достать с восьмисот метров, и это было далеко и не всегда. А теперь нас может достать любой мальчишка из подвала.

Он потом объяснял это ещё раз двадцать за оставшийся год.

За этот же год он потерял от фаустпатронов девять машин.

***

Днём тридцатого, в перерыве между ночами, Родин ходил смотреть поле перед своей позицией.

Он пошёл туда не по службе.

По службе туда ходили похоронные команды и трофейщики, и работали они там двое суток, и работа эта была из тех, о которых потом не говорят.

Он пошёл, потому что за две ночи выпустил по этому полю сто девять снарядов и ни разу не видел, куда они легли.

Родин прошёл по полю метров триста и вернулся.

Он записал в тетрадь три строчки, и все три были технические.

Осколочный на четырёхстах метрах по плотной массе людей даёт поражение в радиусе до двадцати метров. Осветительный горит семьдесят секунд и освещает круг метров в четыреста. Ночью на четырёхстах метрах прицельная стрельба возможна только при освещении.

Он записал это и понял, что записывает не то.

Он подержал карандаш и приписал ниже, отдельно:

«Первый раз стрелял по людям, которые не стреляли в ответ. Второй за войну. Первый был под Гомелем».

Он посмотрел на эту строчку и не стал её вычёркивать.

В тетради, кроме неё, было двести с чем-то фамилий, и она стояла среди них, и Родин потом, перечитывая тетради в сорок пятом, каждый раз на ней останавливался.

***

Бобруйск взяли двадцать девятого июня.

Батальон в город не входил и увидел его только третьего июля, проходя мимо на запад.

Родин посмотрел на него из люка и не остановился, потому что времени не было.

Он всё-таки записал в клеёнчатую тетрадь одну строчку — то, что успел разглядеть с дороги.

Крепость. Река. Сгоревшие кварталы в центре.

И поле восточнее города, по которому, судя по всему, шла та самая масса и по которому работала авиация.

Там на протяжении километров стояла и лежала техника, и её было столько, что глаз отказывался считать.

Он не считал.

Антипов, ехавший на второй машине, потом сказал, что пытался и бросил на четырёхстах.

***

Первого июля батальон прошёл через место, о котором в бригаде потом говорили неделю.

Это была лесная дорога в двадцати километрах западнее Бобруйска, и на ней, на протяжении полутора километров, стояла и лежала немецкая колонна.

Её накрыли с воздуха двое суток назад.

Родин прошёл эти полтора километра на малом ходу, потому что объезжать было негде, и за полтора километра насчитал по правой стороне сорок восемь единиц техники.

Пахло так, как пахнет на второй день в июле.

Он приказал закрыть люки, и их закрыли, но это не помогло.

Потом, уже за лесом, на чистом воздухе, машины остановили, и люди вылезли, и минут двадцать никто ничего не делал.

Витьку вырвало.

Родин подождал и подошёл.

— Первый раз?

— Такое — первый.

Родин постоял рядом.

— Слушай сюда, — произнес он. — Это будет повторяться до конца войны, и каждый раз будет так же. Привыкнуть к этому нельзя, и я тебе не советую пробовать.

— А что делать?

— Ничего, — ответил Родин. — Отойти, отдышаться, вернуться и работать.

Он подумал и добавил:

— И не смотреть. Смотреть незачем, там всё уже кончилось.

Витька вернулся через пять минут и работал.

Родин записал в тетрадь про этот участок только координаты и число.

Вечером, уже на привале, он поймал себя на том, что за трое суток движения через немецкий тыл ни разу не подумал о немцах как о людях, — и что сегодня подумал впервые.

Он подумал об этом как о факте и разбираться в нём не стал.

***

Третьего июля взяли Минск.

Об этом батальон узнал вечером того же дня, на марше, от связистов, и весть эта произвела действие, которого Родин не ожидал.

Люди не поверили.

Не поверили не в том смысле, что усомнились в сводке. Не поверили в темп.

Девять суток назад они сидели в лесу и слушали птицу после артподготовки. Сегодня им говорят, что взят Минск, до которого от их леса было двести пятьдесят километров.

Двести пятьдесят километров за девять суток.

Сёмин сказал вслух то, о чём подумали все:

— Это что же выходит, товарищ майор? Это мы за девять дней прошли Белоруссию?

— Не всю.

— Ну не всю. А в прошлом году мы за девять дней в Понырях улицу не могли взять. Я, товарищ майор, теперь понимаю, чего мы тогда там сидели, — произнес он неожиданно. — Мы им дали в себя выложиться. Они там всё и оставили.

Родин на это ничего не ответил, потому что ответить было нечего.

Сёмин, три класса которого сводились к двум, за одну минуту сформулировал то, к чему он сам шёл год.

***

Почту разрешили седьмого июля.

Два мешка накопленного ушли в один день, и в тот же день пришло то, что копилось на той стороне.

Батальон получил четыреста одиннадцать писем.

Раздавали два часа, у машин, на опушке под Барановичами, и это было единственное за войну событие, ради которого Родин отменил все работы, кроме несения службы.

Он смотрел на это два часа и не вмешивался.

Люди расходились с письмами по одному: кто за машины, кто в поле, кто садился тут же и читал, не отходя. Некоторые получали по пять-шесть штук и раскладывали их по датам, прежде чем начать.

Двое не получили ничего, и Родин это отметил и потом с обоими поговорил.

Антипов получил девять.

Он ушёл с ними в поле, за машины, сел там в траву и просидел час, и когда вернулся, у него было такое лицо, что никто ничего не спросил.

Он рассказал Родину вечером сам.

Жена в мае родила. Мальчик, назвали Николаем, в честь него, потому что он в письме за март написал, что если мальчик, то пусть будет как хочет.

Она написала об этом в четырёх письмах подряд, потому что не получала ответа и не знала, дошло ли.

— Я ей два месяца не писал, — сказал Антипов. — Она рожала и два месяца не знала, жив я или нет.

— Ты писал.

— Я писал в планшет.

Он сидел и смотрел на свои руки.

— Товарищ майор. Я вот считаю всё время. И я сейчас посчитал, что ему сейчас два месяца, и что если война кончится через год, то я его увижу, когда ему будет год с лишним. Он к тому времени ходить будет.

Родин не нашёл, что сказать, и сказал единственное, что было правдой:

— Главное, что увидишь.

Сёмину пришло два письма и посылка.

Посылка была маленькая, в холщовом мешочке, и в ней были сушёные яблоки и рисунок.

Рисунок был первый за полтора года.

На нём был танк — не такой, как в сорок втором. Тот был с трубой и с завитками дыма. Этот был с длинным стволом, с правильными катками и с гусеницей, у которой были прорисованы траки, все, по одному, аккуратно.

Сбоку у башни стоял маленький человечек в шлемофоне, ростом с башню.

Внизу печатными буквами: «ПАПА В ТАНКЕ».

Сёмин смотрел на него минут пять.

— Она траки нарисовала, — сказал он. — Вы понимаете? Ей одиннадцать лет, она живого танка не видела ни разу, а траки нарисовала. Значит, где-то картинку видела и запомнила.

Он сказал это с такой гордостью, какой Родин у него не слышал за войну ни разу.

Старый рисунок он из левого кармана не вынул. Новый положил в правый.

Ковальчук получил три письма и все три от сестры жены из Кирова.

Ничего нового в них не было.

Он прочитал их у машины, сложил и убрал, а вечером пришёл к Родину — впервые сам за много месяцев.

— Товарищ майор. Мы куда идём?