Перейти к содержанию

Стальное братство. Дорога на Берлин. — книга №3 серии «Стальное братство»

Автор:

Категория
Попаданцы
Серия
Стальное братство · книга №3
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
0+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Осенью сорок первого он очнулся в лесу под Вязьмой без единого воспоминания и с чужой фотографией в военном билете. За три года собрал себя заново — из чужих рассказов и из тетради, куда записывал тех, кто не вышел. Теперь у майора Родина батальон, двадцать три правила, купленных чужими жизнями, и дорога на запад: болота Полесья, днепровский лёд, где восемь сэкономленных минут стоят человека, «Багратион», Висла, Одер. Но у этой дороги есть второе дно. У его механика-водителя жена и двое детей угнаны весной сорок третьего. Списков нет, деревни нет — есть номер дела, нацарапанный гвоздём на крышке жестяной коробки, и строчка в казённой бумаге: «в западном направлении». Значит, путь до конца войны и путь к ним — одна дорога. Дойдут не все. А в сентябре пятьдесят восьмого те, кто дойдёт, встретятся в Крыму: потому что один из них ещё в сорок первом сказал, что доедет, а другой ответил — «Крым дождётся». Заключительная книга трилогии.

Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн

Страница 13 из 26

— На Барановичи. Потом, судя по картам, на Брест.

— А потом?

Родин достал третью склейку — ту, что выдали под расписку двадцатого июня и на которой стояли города, до которых тогда было столько, сколько батальон прошёл за весь сорок третий год.

Он развернул её на капоте.

За Брестом карта показывала Буг, за Бугом — территорию, где до войны была граница, и дальше на запад шли названия, набранные латиницей вперемешку с русскими.

Ковальчук смотрел на это долго.

— Это Польша, — сказал он.

— Польша.

— Значит, за границу пойдём.

— Пойдём.

Ковальчук провёл пальцем по карте, дошёл до её левого обреза и остановился.

— Их туда и угнали, — сказал он. — Или дальше.

Он сказал это не как вопрос.

Родин смотрел на его палец и думал о том, что человек, стоящий рядом с ним, три года считал километры до одной деревни на Смоленщине, а теперь должен считать их до чего-то, чего нельзя ни назвать, ни найти на карте.

— Мы туда идём, — сказал он.

— Я знаю, — кивнул Ковальчук.

Он сложил карту сам, аккуратно, по старым сгибам, приглаживая ладонью каждый — так, как это делал Тишков, отдал, а затем не говоря больше ни слова, ушел.

***

Барановичи прошли восьмого июля, Слоним — двенадцатого.

От Слонима до Буга дорога шла через места, о которых Родин потом говорил, что там он впервые увидел войну, кончившуюся раньше, чем пришли они.

Немец здесь не оборонялся. Он бежал.

Это выглядело так: деревни целые, мосты целые, склады не подожжены. А на дорогах — техника, брошенная в движении.

Не подбитая и не сгоревшая: у неё кончилось горючее, или полетела коробка, или водитель просто ушёл в лес.

Батальон за неделю прошёл мимо сотен таких машин и ни одной не тронул, потому что на них уже стояли часовые от трофейных команд.

Люди в деревнях выходили на дорогу и стояли вдоль неё.

Здесь это было иначе, чем в Орловской области год назад.

Там выходили прозрачные. Здесь стояли обыкновенные, в обычной одежде, и было их много, и Родину впервые за войну бросали цветы.

Он к этому оказался не готов и первые два раза не понял, что происходит.

Потом привык и всё равно каждый раз чувствовал себя неловко, потому что стоял в люке грязный, небритый и оглохший, и потому что понимал, что бросают не ему.

***

Пятнадцатого июля, в местечке под Волковыском, к его машине вышла женщина и спросила по-русски, не встречал ли он такого-то, из такого-то полка, ушедшего в сорок первом.

Родин сказал, что не встречал.

Она кивнула и отошла, и через минуту он увидел, что она задаёт тот же вопрос экипажу второй машины.

Он смотрел на это из люка и думал о том, что она, наверное, три года подходит ко всем, кто проходит мимо.

И что за три года через это местечко прошли сначала одни, потом другие, а теперь опять первые, и она подходила ко всем.

Он записал в тетрадь фамилию, которую она назвала.

Он записал её на всякий случай и потом два года, до сорок шестого, проверял по спискам, куда имел доступ, и не нашёл ничего, и в сорок шестом эту запись зачеркнул.

***

Пополнение батальон получил семнадцатого июля, под Волковыском: двадцать один человек и шесть машин.

Из шести машин две были Т-34-85.

Всего у Родина к двадцатому июля стало пять восьмидесятипятимиллиметровых из семнадцати, и он свёл их все в первую роту, как свёл в мае, и роту эту с тех пор берёг для одной задачи.

Из двадцати одного человека девять были из освобождённых областей.

Их призвали полевыми военкоматами в Белоруссии, в июне и июле, прямо в освобождённых деревнях, и Родин, разговаривая с ними, отметил то же, что отмечал осенью сорок третьего с орловскими и брянскими.

Они три года прожили под немцем.

Он разговаривал с каждым отдельно и разговаривал долго, и не по анкете, потому что по анкете их уже спрашивали до него.

Один из них, парень двадцати лет из-под Слонима, сказал ему вещь, которую Родин записал.

— Товарищ майор, вы не думайте, я не боюсь, — произнес он. — Я другого боюсь.

— Чего?

— Я три года ничего не умел, — ответил парень. — Мы прятались, и всё. Три года. Я теперь боюсь, что я и тут ничего не сумею.

Родин поставил его заряжающим.

Он воевал прилично, был ранен в феврале под Кюстрином и вернулся в апреле, и Родин напомнил ему этот разговор.

Тот его не помнил.

***

Двадцатого июля батальон вышел к Бугу.

За рекой была Польша, и за рекой в тот же день начал работать понтонный парк, и на восточном берегу собралось столько войск, сколько Родин не видел даже под Бобруйском.

Он стоял на берегу вечером двадцатого и смотрел на тот берег.

Ничего особенного там не было: такой же ивняк, такой же песок, такое же поле за ним.

Он подумал, что за три года войны прошёл около тысячи двухсот километров и что все они были по своей земле, и что завтра эта арифметика кончится.

Потом он подумал о другом.

Он подумал, что если считать по-честному, то своей земли у него всего сто двадцать вёрст: от Ливен до Малых Ключей и обратно, дом, река, семь оборотов колодезного ворота и берег, где дно уходит в трёх шагах.

Всё остальное он знал по карте.

За рекой же начиналось то, чего он не знал.

Даже по карте.

Конец пятой главы.

Глава 6

Буг перешли двадцать первого июля, в шесть утра, по понтонному мосту.

Мост навели за ночь.

Он был длиной сто восемьдесят метров, качался под гусеницами, но держал. На въезде стояли регулировщик и капитан-сапёр. Он считал машины вслух, тыча в каждую пальцем.

Родин переходил четвёртым.

Он стоял в люке и смотрел вперёд, на западный берег, и ждал от себя чего-нибудь.

Ничего не было.

Берег был обыкновенный: песчаный откос, ивняк, за ивняком луг, за лугом дорога, поднимающаяся в гору. Такой же берег остался позади. Между ними лежало сто восемьдесят метров тёмной воды, и в шесть часов утра над ней стоял туман.

Он потом много раз слышал, как об этом рассказывают другие.

Как останавливались. Как брали землю в горсть. Как молчали.

У них ничего этого не было, потому что мост был один, за ними шла бригада, а за бригадой корпус, и остановиться на нём означало остановить всех.

Границу батальон прошёл за две минуты сорок секунд.

Родин засёк это по часам.

Отметил её один Пилипенко.

Он ехал в кузове своего трофейного грузовика, замыкающим, и на середине моста встал во весь рост, снял фуражку и постоял так, пока не съехали.

Больше в батальоне никто ничего не сделал.

Вечером, на привале, об этом заговорили.

Заговорили без всякой торжественности, по-деловому: с этого дня выходило, что воюют они уже не на своей земле, и надо было понять, что это меняет.

Родин собрал командиров рот и рассказал им то, что ему самому донесли накануне в бригаде, и сделал это своими словами.

Первое: населённые пункты не жечь, скот не брать, в дома без надобности не входить. За мародёрство — трибунал, и это обещание, а не пугалка.

Второе: местные — не немцы. Языка мы не знаем, обычаев не знаем, кто тут кто — не знаем. Значит, ведём себя как в гостях, пока не сказано иначе.

Третье, и это он сказал уже от себя:

— Мы три года шли по своей земле и видели, что с ней сделали. У кого-то из вас сейчас в голове стоит счёт. Я про это знаю и вам это запретить не могу. Но пока мы в Польше, счёт этот кладите в карман и не доставайте.

Кто-то спросил, а если в Германии.

— В Германии я вам скажу отдельно, — ответил Родин. — Дойдём — поговорим.

Родин в тот же вечер поймал себя на том, что ответ этот был уклончивый и что он его отложил.

Он его действительно отложил.

Он думал над ним ещё полгода и сформулировал только двадцать девятого января сорок пятого, у пограничного столба.

***

Польша оказалась не такой, как он представлял.

Он представлял её по книгам и по чужим рассказам, и в его представлении там были города, костёлы и что-то ещё, чего он не мог назвать.

На деле первые сто километров были похожи на Белоруссию.

Те же песчаные дороги, обсаженные вётлами. Те же сосняки на песке. Те же деревни в одну улицу.

Различия он нашёл за неделю, и было их три.

Первое: избы стояли иначе — хуторами, вразброс, а не вдоль улицы, и крыши были чаще черепичные, а не соломенные.

Второе: придорожные кресты.