Читать «Стальное братство. Дорога на Берлин.» — Денис Громов онлайн
Страница 13 из 26
— На Барановичи. Потом, судя по картам, на Брест.
— А потом?
Родин достал третью склейку — ту, что выдали под расписку двадцатого июня и на которой стояли города, до которых тогда было столько, сколько батальон прошёл за весь сорок третий год.
Он развернул её на капоте.
За Брестом карта показывала Буг, за Бугом — территорию, где до войны была граница, и дальше на запад шли названия, набранные латиницей вперемешку с русскими.
Ковальчук смотрел на это долго.
— Это Польша, — сказал он.
— Польша.
— Значит, за границу пойдём.
— Пойдём.
Ковальчук провёл пальцем по карте, дошёл до её левого обреза и остановился.
— Их туда и угнали, — сказал он. — Или дальше.
Он сказал это не как вопрос.
Родин смотрел на его палец и думал о том, что человек, стоящий рядом с ним, три года считал километры до одной деревни на Смоленщине, а теперь должен считать их до чего-то, чего нельзя ни назвать, ни найти на карте.
— Мы туда идём, — сказал он.
— Я знаю, — кивнул Ковальчук.
Он сложил карту сам, аккуратно, по старым сгибам, приглаживая ладонью каждый — так, как это делал Тишков, отдал, а затем не говоря больше ни слова, ушел.
***
Барановичи прошли восьмого июля, Слоним — двенадцатого.
От Слонима до Буга дорога шла через места, о которых Родин потом говорил, что там он впервые увидел войну, кончившуюся раньше, чем пришли они.
Немец здесь не оборонялся. Он бежал.
Это выглядело так: деревни целые, мосты целые, склады не подожжены. А на дорогах — техника, брошенная в движении.
Не подбитая и не сгоревшая: у неё кончилось горючее, или полетела коробка, или водитель просто ушёл в лес.
Батальон за неделю прошёл мимо сотен таких машин и ни одной не тронул, потому что на них уже стояли часовые от трофейных команд.
Люди в деревнях выходили на дорогу и стояли вдоль неё.
Здесь это было иначе, чем в Орловской области год назад.
Там выходили прозрачные. Здесь стояли обыкновенные, в обычной одежде, и было их много, и Родину впервые за войну бросали цветы.
Он к этому оказался не готов и первые два раза не понял, что происходит.
Потом привык и всё равно каждый раз чувствовал себя неловко, потому что стоял в люке грязный, небритый и оглохший, и потому что понимал, что бросают не ему.
***
Пятнадцатого июля, в местечке под Волковыском, к его машине вышла женщина и спросила по-русски, не встречал ли он такого-то, из такого-то полка, ушедшего в сорок первом.
Родин сказал, что не встречал.
Она кивнула и отошла, и через минуту он увидел, что она задаёт тот же вопрос экипажу второй машины.
Он смотрел на это из люка и думал о том, что она, наверное, три года подходит ко всем, кто проходит мимо.
И что за три года через это местечко прошли сначала одни, потом другие, а теперь опять первые, и она подходила ко всем.
Он записал в тетрадь фамилию, которую она назвала.
Он записал её на всякий случай и потом два года, до сорок шестого, проверял по спискам, куда имел доступ, и не нашёл ничего, и в сорок шестом эту запись зачеркнул.
***
Пополнение батальон получил семнадцатого июля, под Волковыском: двадцать один человек и шесть машин.
Из шести машин две были Т-34-85.
Всего у Родина к двадцатому июля стало пять восьмидесятипятимиллиметровых из семнадцати, и он свёл их все в первую роту, как свёл в мае, и роту эту с тех пор берёг для одной задачи.
Из двадцати одного человека девять были из освобождённых областей.
Их призвали полевыми военкоматами в Белоруссии, в июне и июле, прямо в освобождённых деревнях, и Родин, разговаривая с ними, отметил то же, что отмечал осенью сорок третьего с орловскими и брянскими.
Они три года прожили под немцем.
Он разговаривал с каждым отдельно и разговаривал долго, и не по анкете, потому что по анкете их уже спрашивали до него.
Один из них, парень двадцати лет из-под Слонима, сказал ему вещь, которую Родин записал.
— Товарищ майор, вы не думайте, я не боюсь, — произнес он. — Я другого боюсь.
— Чего?
— Я три года ничего не умел, — ответил парень. — Мы прятались, и всё. Три года. Я теперь боюсь, что я и тут ничего не сумею.
Родин поставил его заряжающим.
Он воевал прилично, был ранен в феврале под Кюстрином и вернулся в апреле, и Родин напомнил ему этот разговор.
Тот его не помнил.
***
Двадцатого июля батальон вышел к Бугу.
За рекой была Польша, и за рекой в тот же день начал работать понтонный парк, и на восточном берегу собралось столько войск, сколько Родин не видел даже под Бобруйском.
Он стоял на берегу вечером двадцатого и смотрел на тот берег.
Ничего особенного там не было: такой же ивняк, такой же песок, такое же поле за ним.
Он подумал, что за три года войны прошёл около тысячи двухсот километров и что все они были по своей земле, и что завтра эта арифметика кончится.
Потом он подумал о другом.
Он подумал, что если считать по-честному, то своей земли у него всего сто двадцать вёрст: от Ливен до Малых Ключей и обратно, дом, река, семь оборотов колодезного ворота и берег, где дно уходит в трёх шагах.
Всё остальное он знал по карте.
За рекой же начиналось то, чего он не знал.
Даже по карте.
Конец пятой главы.
Глава 6
Буг перешли двадцать первого июля, в шесть утра, по понтонному мосту.
Мост навели за ночь.
Он был длиной сто восемьдесят метров, качался под гусеницами, но держал. На въезде стояли регулировщик и капитан-сапёр. Он считал машины вслух, тыча в каждую пальцем.
Родин переходил четвёртым.
Он стоял в люке и смотрел вперёд, на западный берег, и ждал от себя чего-нибудь.
Ничего не было.
Берег был обыкновенный: песчаный откос, ивняк, за ивняком луг, за лугом дорога, поднимающаяся в гору. Такой же берег остался позади. Между ними лежало сто восемьдесят метров тёмной воды, и в шесть часов утра над ней стоял туман.
Он потом много раз слышал, как об этом рассказывают другие.
Как останавливались. Как брали землю в горсть. Как молчали.
У них ничего этого не было, потому что мост был один, за ними шла бригада, а за бригадой корпус, и остановиться на нём означало остановить всех.
Границу батальон прошёл за две минуты сорок секунд.
Родин засёк это по часам.
Отметил её один Пилипенко.
Он ехал в кузове своего трофейного грузовика, замыкающим, и на середине моста встал во весь рост, снял фуражку и постоял так, пока не съехали.
Больше в батальоне никто ничего не сделал.
Вечером, на привале, об этом заговорили.
Заговорили без всякой торжественности, по-деловому: с этого дня выходило, что воюют они уже не на своей земле, и надо было понять, что это меняет.
Родин собрал командиров рот и рассказал им то, что ему самому донесли накануне в бригаде, и сделал это своими словами.
Первое: населённые пункты не жечь, скот не брать, в дома без надобности не входить. За мародёрство — трибунал, и это обещание, а не пугалка.
Второе: местные — не немцы. Языка мы не знаем, обычаев не знаем, кто тут кто — не знаем. Значит, ведём себя как в гостях, пока не сказано иначе.
Третье, и это он сказал уже от себя:
— Мы три года шли по своей земле и видели, что с ней сделали. У кого-то из вас сейчас в голове стоит счёт. Я про это знаю и вам это запретить не могу. Но пока мы в Польше, счёт этот кладите в карман и не доставайте.
Кто-то спросил, а если в Германии.
— В Германии я вам скажу отдельно, — ответил Родин. — Дойдём — поговорим.
Родин в тот же вечер поймал себя на том, что ответ этот был уклончивый и что он его отложил.
Он его действительно отложил.
Он думал над ним ещё полгода и сформулировал только двадцать девятого января сорок пятого, у пограничного столба.
***
Польша оказалась не такой, как он представлял.
Он представлял её по книгам и по чужим рассказам, и в его представлении там были города, костёлы и что-то ещё, чего он не мог назвать.
На деле первые сто километров были похожи на Белоруссию.
Те же песчаные дороги, обсаженные вётлами. Те же сосняки на песке. Те же деревни в одну улицу.
Различия он нашёл за неделю, и было их три.
Первое: избы стояли иначе — хуторами, вразброс, а не вдоль улицы, и крыши были чаще черепичные, а не соломенные.
Второе: придорожные кресты.